Виктор Игнатиков

Виктор Игнатиков

Избранные авторы

Список пуст

В избранных авторов

Список пуст

Произведения автора

Ромашка

Стихи - Виктор Игнатиков Музыка и исполнение - Геннадий Арефьев * * * 
Послушать здесь:
http://litset.ru/publ/49-1-0-24445

Девочка в платьице белого ситца,
Белых ромашек чудесный венок!
Как же мне было в тебя не влюбиться,
Счастья молить у божественных ног!
............Тусклое солнышко в тучах высоких,
............Снова зима и опять я грушу,
............Улицей шумной бреду одиноко,
............Будто-бы встречи, как прежде ищу.

Будто увидеть тебя ожидаю.
Только вот нет тебя в наших краях...
Где, для кого это платье сверкает,
С кем ты и где ты, ромашка моя?!
............Тусклое солнышко в тучах высоких,
............Снова зима и опять я грушу,
............Улицей шумной бреду одиноко,
............Будто-бы встречи, как прежде ищу.

Девочка в платьице белого ситца,..

Автор: Виктор Игнатиков / Дата: 17.11.2016

Любит, не любит...

Стихи - Виктор Игнатиков
Музыка - Геннадий Арефьев
Исполнение - Евгения Евдокимова

     *   *   *

Я у ромашки сорву лепесток:
Любит - не любит меня мой дружок?
Жалко мне ночь - заалелся восток,
Звёздочки гаснут, собрались в кружок.

            Тишью пронизана ранняя новь,
            В блёстках росы серебрится покров.
            Хочется слушать про нашу любовь -
            Я поплыла бы от ласковых слов.

Осенью пахнет ночной сеновал,
Голову кружит и режет глаза...
Сладко любимый меня целовал,
Только опять ничего не сказал!..

            Тишью пронизана ранняя новь,
            В блёстках росы серебрится покров.
            Хочется слушать про нашу любовь -
            Я поплыла бы от ласковых слов.

Я у ромашки сорву лепесток:
Любит - не любит меня мой дружок?..
Автор: Виктор Игнатиков / Дата: 16.08.2015

Явление героя, VI-VII

Явления шестое-седьмое

Памяти брата.

Явление шестое. Первоклашка

            Так вот, панночка. Что-то не такой уж короткий рассказ у меня получается. Ну да ладно, надеюсь, ты не заснёшь, пока я языком ворочаю.
            В середине августа 1958 года мама, то есть твоя баба Катя, взяла на работе трёхдневный отпуск без сохранения содержания, прихватила метрики твоего папы, свой паспорт, и направилась в ближайшую школу, где я отучился уже три класса, оформлять туда и твоего папу. Его самого она не взяла за ненадобностью. Для оформления в школу нужны были метрики, справка из поликлиники и паспорт кого-нибудь из родителей. Одни бумажки, короче. Сам ученик был совершенно не нужен. Можно подумать, учиться должны были эти бумажки, а вовсе не ребёнок.
            Из школы мама пришла злая, как чёрт. Оказывается, нужна была ещё справка из жилконторы о прописке, а она, мама, то есть, про неё совершенно забыла. Я никак не мог понять, для чего нужна это справка. Ведь прописка стояла в мамином паспорте. О стремлении нашей бюрократической машины перестраховаться по каждому поводу и без повода я тогда понятия не имел и возмущался вместе с мамой. Папа твой не возмущался, он был занят. Он решал задачку по арифметике, которую я ему задал. Пока мама бегала по делам, мы с твоим папой играли в школу.
            Мы очень любили играть в школу. Я, как заправский учитель, заложив руки за спину, ходил по комнате и диктовал диктант или условие задачки, а твой папа, сидя за столом, старательно выводил "Мы не рабы, рабы не мы" или что-нибудь посложнее. Потом я проверял его каракули и ставил жирную четвёрку настоящими "учительскими" лиловыми чернилами, которые спёр с учительского стола в соседнем классе, когда заходил туда по какому-то делу к моей соседке и подруге Галке Витушкиной.
            Что ты говоришь? Нет, клептоманией я никогда не болел. И зачем я их спёр, не знаю. Просто, была большая перемена, в классе никого не было, а чернильница так нахально и бесхозно стояла на учительском столе… Но ничего не делается зря, как видишь, они пригодились.
            После моей проверки работы твоего папы проверяла наша соседка Оля Ярош, тогда она уже перешла в десятый класс, и была в пять раз грамотнее нас обоих, вместе взятых. Моя лиловая четвёрка переправлялась на такую же лиловую двойку, так как после моей проверки число ошибок в работах твоего папы увеличивалось вдвое, а то и втрое. А Оля собиралась стать учительницей (и стала впоследствии) и уже тогда вела с нашей малограмотностью непримиримую борьбу.
            Первого сентября мама, то есть твоя баба Катя, работала. Утром она приготовила для нас с твоим папой парадную одёжку, усадила завтракать и убежала на работу.
            Что ты говоришь? А как же школа? В школу мы пошли сами, без неё.
            Да, да, без неё! Мы были достаточно самостоятельные, а пропускать лишний день работы для мамы было слишком накладно.
            Это сейчас детей водят за ручку чуть ли не до пенсии. До их, детей, пенсии. А по тем временам такое было непозволительной роскошью, и редкие родители могли себе позволить провожать своё чадо в школу. Даже первого сентября. А уж тем более ждать там первого звонка.
            До школы от нашего дома было минут десять ходу, и все эти десять минут твой папа прошествовал, гордо выпятив подбородок и не обращая внимания на улыбки встречных прохожих. Я хотел помочь ему нести не такой уж лёгкий портфель, но он не дал, и торжественно тащил его сам.
            В школу мы пришли минут за пятнадцать до начала построения на торжественную линейку. Я подвёл твоего папу к стайке таких же первоклашек, среди которых возвышалась его первая учительница Светлана Васильевна с небольшой табличкой на шесте с надписью "1а" в руках. Для Светланы Васильевны это тоже был первый, самый первый звонок. В отличие от моей первой учительницы, Антонины Борисовны, умудрённой опытом, пожилой преподавательницы, Светлана Васильевна только закончила пединститут, и этот первый "а" класс был для неё действительно первым. Нам с твоим папой она понравилась сразу и безоговорочно. Она живо сверилась со списком, поинтересовалась, с кем твой папа пришёл, похвалила нас обоих за самостоятельность, поставила твоего папу в пару с очень даже симпатичной девочкой Любой, и на этом моя миссия, как старшего брата, закончилась.
            Первая в году торжественная линейка прошла быстро и почти не запомнилась. Что-то говорил директор школы, что-то говорила завуч, потом от имени учеников выступила наша соседка десятиклассница Оля Ярош, и я видел, что твой папа что-то живо говорит Любе, с которой Светлана Васильевна поставила его в пару. Наверное, рассказывает, что он эту Олю хорошо знает.
            После первого звонка десятиклассники и десятиклассницы взяли первоклашек за руки и повели в класс. Твоего папу вела Оля, и, по-моему, он очень гордился, что его ведёт не кто-нибудь, а девушка, которая только что говорила на линейке от имени всех учеников. И все одноклассники очень завидуют ему. Хотя, если честно, Оля ему совсем не нравилась. Кому понравится человек, который постоянно лезет тебя воспитывать?!
            Четыре урока пролетели в минуту, я подождал твоего папу на ступеньках у входа в школу, и мы пошли к маме на работу. Она так велела, сразу после школы придти к ней.
            Здания, в котором мама работала, сейчас нет, его снесли после землетрясения. Хотя, можно было и не сносить, оно от землетрясения нисколько не пострадало. Находящиеся рядом кинотеатры "Молодая гвардия" и "Искра" практически развалились, а это здание осталось целым. До революции в нём располагалась городская управа, после революции какое-то время там находился горсовет, потом его передали институту "Средазгипроводхлопок". Сложено оно было из николаевского кирпича на известковом растворе, стены там были толщиной чуть ли не в метр, и никакое землетрясение ему было не страшно. Но мешало оно новому городскому облику, и его снесли. Сейчас на этом месте площадь, какое-то время называвшаяся площадью Дзержинского. И вход в метро на станцию "Мустакиллик".
            Но я отвлёкся. У мамы на работе твоего папу тут же окружили мамины сотрудницы и принялись восхищаться, какой же он нарядный в новой школьной форме, и как солидно выглядит, и прочее, и прочее, и прочее. Ну, ты знаешь, как это бывает, когда семилетний шкет попадает к маминым подругам! Мне даже неудобно стало. И только тётя Соня Вайс сказала: – Да будет вам, сороки. Женя, ты лучше расскажи, как первый учебный день прошёл.
            И твой папа обстоятельно, со всеми подробностями, рассказал, как ему понравился первый школьный день, какая хорошая у него учительница, как она хвалила его за то, что он уже умеет читать и писать, только пишет он левой рукой и это надо исправлять. И какая хорошая подруга Люба у него появилась, только она очень много болтает, и Светлана Васильевна постоянно делала ей замечание.
            Никаких других подруг, кроме марыйской Гульчехрушки, к тому времени у твоего папы не было, и конечно, Люба ему понравилась. Твой папа сидел с ней за одной партой полтора года, пока мы не переехали на новую квартиру. Она даже у нас дома бывала. И как-то чуть не провалилась в колодец у нас во дворе, когда мы играли рядом с ним. Но это уже совсем другая история.

Явление седьмое. Колодец

            Ты знаешь, панночка, от каких, в общем-то, случайностей зависит человеческая жизнь? Не только её течение, но и само существование? Достаточно было мне посильней надавить на бритву, когда я хотел преподнести урок твоему папе, достала бы она до вен, и неизвестно, чем бы это кончилось! Или немного позже, когда твой папа попал в аварию с дядей Аркадием. Достаточно было дяде Аркадию ехать немного быстрее… Или та же история с колодцем.
            Вот-вот, про этот колодец я и хотел рассказать.
            Я уже рассказывал, что первого сентября твоего папу посадили за одну парту с очень даже симпатичной болтушкой Любочкой. Мне она понравилась ещё тогда, когда я увидел её первый раз. Конечно, особо дружить я с ней не дружил, друзей у меня и среди мальчишек и девчонок моего возраста хватало, что мне дружба с какой-то малявкой!
            Наверное, она и твоему папе нравилась. Он никогда не говорил об этом. Но если бы не нравилась, разве она бывала бы у нас в гостях? Конечно, она бывала не одна, а с другими друзьями и подружками твоего папы. Но друзья и подружки бывали не каждый раз, а она почти каждый. Может быть, конечно, это было потому, что она сидела с твоим папой за одной партой, да и жила она недалеко. Не в нашем проезде, но на нашей основной улице, улице Кафанова, во втором доме от поворота в наш проезд. От нашего дома метров за двести.
            У нас был большой двор, и мои друзья, или друзья твоего папы часто, вместо того, чтобы гонять собак по улице, собирались поиграть у нас. Как я уже говорил, у нас во дворе жили только две семьи, днём все взрослые были на работе, и мы были предоставлены сами себе. Соседка, десятиклассница Оля в наши игры особо не вмешивалась, и выходила во двор только тогда, когда кто-то из нас доигрывался до драки, и она разнимала и мирила ссорящихся. Если до этого доходило, конечно.
            Места во дворе хватало почти для любой подвижной игры. Кроме пятнашек. Бегать нам разрешалось только по дорожкам. Да по цветникам и огородам особо и не побегаешь. Да и не интересно это, гоняться друг за другом по дорожкам. Не увернёшься, а на прямой тот, кто быстрее бегает, всегда догонит медлительного. И получалось, что водили всегда самые медлительные, и никого поймать не могли. А это быстро надоедало. И тем, кто водит, и тем, кто от них бегает. Другое дело, прятки. Тут у нас было полное раздолье, мест, где спрятаться, во дворе было великое множество. Это и кусты, и деревья, и сарай с его углами, и дворовой туалет, и сруб колодца.
            Колодец располагался посреди двора на нашей половине. Это был настоящий и довольно глубокий колодец. Летом и зимой до воды там было метров десять. Веной и осенью уровень немного поднимался, но всё равно оставалось метров восемь.
            Колодцем давно не пользовались, ещё до нашего переезда сюда в лом провели водопровод. Но нам с твоим папой очень нравилось ложиться животом на сруб, кидать в колодец камешки и слушать, как звонко они плюхаются в воду. Или ухать и слушать звонкое колодезное эхо.
            Вода из колодца мне нравилась больше, чем водопроводная. Она казалась и вкуснее, и холоднее водопроводной. И совсем не пахла хлоркой. И набирать её было интересно. Кидать вниз ведро на верёвке, бултыхать его, дёргая за верёвку, чтобы оно утонуло, а потом крутить ворот, чтобы его вытащить. И пока это ведро было, мы с удовольствием пили эту воду. Но потом верёвка подгнила, и как-то я доставал воду, и она оборвалась. Ведро рухнуло вниз и утонуло. Доставать его никто не стал, новое покупать – тоже. И мы полностью перешли на водопроводную воду.
            Но я не об этом.
            В тот день у нас в гостях были две одноклассницы твоего папы. Лена и, конечно, Люба. Сначала они делали с твоим папой домашнее задание. Твой папа учился лучше, чем Люба, и Светлана Васильевна поручила ему подтягивать её по арифметике. Ещё и поэтому она часто бывала у нас в гостях. Одной ей было приходить неудобно, вот они и пришли с Леной.
            Потом, когда уроки были переделаны, и я слегка проверил их, мы немного поиграли в настольную игру "С утра до вечера".
            Что ты говоришь? Что "с утра до вечера"? Это игра так называлась, "С утра до вечера". Это сейчас детишки воткнутся в компьютер и гоняют в стрелялки сутками напролёт. А во времена нашего детства было много разных настольных игр, не только интересных, но и очень познавательных. "Сокровища капитана Флинта", скажем. Пока ищешь эти сокровища, ненавязчиво ползаешь по всем морям и океанам и узнаёшь, чем Белое море отличается от Жёлтого, и где находится Индийский океан. Или "Путешествие на самолёте". Бросаешь кубики, двигаешь самолётик, и заодно находишь Калининград, или Анадырь. Думаешь, почему мы с твоим папой так хорошо географию знаем? Игры у нас такие были! Познавательные.
            Игра "С утра до вечера" не особо познавательная, но очень азартная. В неё действительно можно с утра до вечера играть. Бросаешь кубик, двигаешь свою фишку на число кружком, выпавшее на кубике. И все правила. Но в это время сзади тебя настигает противник. И попадает на тот же кружочек, где стоит твоя фишка. И ты возвращаешься назад и начинаешь всё сначала. Или, скажем, попадаешь на кружок с номером двадцать девять. И по условиям игры, оказывается, ты растеряха и потерял портфель, пока шел в школу. И приходится возвращаться ходов на десять назад, туда, где вы с ребятами играли в футбол, и ты этот портфель забыл. И так вся игра. Пока до финиша доберёшься, раз десять назад возвращаешься.
            Потом, когда нам эта игра надоела, мы пошли во двор, играть в прятки.
            Была ранняя весна, после очень длинной и снежной зимы погода стояла великолепная, играть на свежем воздухе было одно удовольствие. Я уже тогда с удовольствием возился с этой малышнёй, и когда они приходили к твоемк папе, всегда играл с ними.
            В тот раз сначала водила Лена, потом твой папа, потом досталось мне. Все попрятались, а Люба спряталась за сруб колодца. Я уже нашёл и твоего папу, и Лену. А Люба хитро, на корточках обползала сруб, и я никак не мог найти её.
Вдруг совершенно неожиданно раздался страшный грохот, земля почти у Любы под ногами провалилась, и несколько кубометров грунта оборвались внутрь колодца, порвав его стенку и образовав рядом с ним дыру полутораметрового диаметра. Люба завизжала, ухватилась за стенку сруба, и осталась стоять на крохотном пятачке, готовом тоже рухнуть вниз.
            Если бы мы с твоим папой растерялись, наверное, Люба бы тоже сорвалась в колодец, и вряд ли мы смогли бы её вытащить. Но мы сразу кинулись к ней. Я полез на сруб сбоку от ямы, твой папа бегал рядом и очень сочувствовал.
            С моей помощью Люба тоже залезла на сруб, и держась за меня и за воротодежатель, выбралась на безопасное место.
            У меня тряслись поджилки, у твоего папы, наверное, тоже. Мы начисто забыли, что играли в прятки. А эта бестия спрыгнула со сруба как только я отпустил её, добежала до кона (понятно, вперёди водящего, потому что я уже никуда бежать не мог), и таким образом выручила уже застуканных Лену и твоего папу. И только после этого подошла к яме, глянула вниз, куда она могла провалиться, и расплакалась.
            Провал этот мы осторожно обходили до следующих выходных. А в выходные папа – наш папа – сделал большой щит из толстых досок, обвязался верёвками, спустился на верёвках в колодец и этим щитом укрепил стенку. На распорных брёвнах. Засыпали яму мы все вместе. Дядя Володя, наш сосед, предлагал вообще засыпать колодец, но папа сказал, что в водопроводе воды может не быть, а починить колодец не так уж и трудно.
            А в следующий раз на волоске от гибели был уже твой папа, и было это, когда нам купили велосипед. Но это уже совсем другая история.
Автор: Виктор Игнатиков / Дата: 16.08.2015

Явление героя, VIII-IX

Явления восьмое-девятое

Памяти брата

Явление восьмое. Велосипед

            Панночка, ты ещё не заснула? Ах, интересно? Ну, тогда слушай дальше.
            В октябре 1958-го года папа, то есть твой дед Николай, первый раз уехал работать в Афганистан. Тогда в Афганистане ещё работали, а не воевали. На севере Афганистана, в хлопковой зоне вдоль Амударьи, тогдашний афганский король решил развивать хлопководство, и с помощью Советского Союза освоить земли в районе Мазари-Шерифа.
Папа много рассказывал об Афганистане, о жизни там, о том, как хорошо относились к нашим специалистам.
Там, где работал папа, жили (и сейчас живут!) такие же узбеки, как в нашем Узбекистане. В афганском Герате когда-то была столица государства Саманидов, здесь жили и творили Навои, Джами и Хафиз.
            Но я не об этом.
            До первой поездки отца, твоего деда Николая за границу мы жили довольно бедно. Даже то, что он почти постоянно работал в поле, не особо помогало. Мясо в меню у нас было далеко не каждый день, куриные потрошки мама покупала только когда кто-то болел. У нас с твоим папой даже переходящие шмотки были – он донашивал то, из чего уже вырастал я. Даже детского трёхколёсного велосипеда у нас никогда не было. Катались мы на самодельном самокате на гремящих подшипниках, который нам соорудил мамин братишка дядька Володька. Асфальта на наших улицах тогда ещё и в помине не было, по булыжной мостовой на таком самокате ездить было абсолютно невозможно, катались мы по грунтовым обочинам. Подшипники постоянно забивались, и мы с твоим папой их больше чистили, промывали и смазывали, чем катались.
            Первый раз папа проработал за границей немного больше полугода, привёз оттуда огромный чемодан со шмотками на всё наше семейство. Года через три-четыре, уже на новой квартире мы в этом чемодане принесли на квартиру к Нинке (для тебя – тёте Нине) Яковлевской дядю Серёжу Чегодаева, сказали, что это сюрприз, и ушли. Визгу было, когда они его открыли! Да и наслушался он всякого, пока открывали, не такие уж и ангелочки беззубые были наши подружки!
            Но я отвлёкся.
            После полугода работы в Афганистане папа приехал с огромными по тем временам деньгами. Уже на следующий день они с мамой поехали в чековый магазин, где по чекам – это были такие заменители денег – в чековых "Берёзках" можно было приобрести такое, чего в обычных магазинах и в помине не было.
            Приехали они на "полуторке" дяди Яши Бояджиева, на той самой, на которой я родился, в пятьдесят девятом году она ещё бегала. И привезли, кроме кучи всяких красивых импортных шмоток, две югославские деревянные кровати. Так нам с твоим папой достались настоящие пружинные кровати, до этого служившие верой и правдой нашим родителям. На этих кроватях мы спали долгие годы, пока не переженились и не перебрались жить на свои квартиры.
            Перетаскивали купленные шмотки мы минут двадцать – это был настоящий фейерверк, праздник появившегося в нашем доме благополучия. Мама сияла, папа улыбался. Было это двадцать шестого июля, как раз на мамин, твоей бабы Кати, то есть, день рождения. И, наверное, лучшего подарка у неё никогда в жизни не было.
            Был подарок и нам с твоим папой, да такой, что мы чуть с ума не сошли от радости. Уже в самом конце нашей работы грузчиками, дядя Яша, который с кузова подавал вещи, хитро улыбаясь, спустил вниз подростковый велосипед. Рама велосипеда была обернута бумажной лентой, настоящие пневматические шины лоснились густой чернотой, никелированные спицы сверкали на ярком июльском солнце, а нам с твоим папой нечем было дышать от охватившего нас восторга. С трепещущими сердцами мы очистили раму от бумажных лент и, нам открылась непонятная и потому очень понравившаяся нам надпись "Erelukas". Уже гораздо позже я узнал, что это был аналог подросткового "Орлёнка", выпускавшийся в Литве, в Каунасе. Конечно, об остававшихся ещё шмотках мы тут же забыли. Я сразу же снял с рамы настоящий велосипедный насос и стал накачивать шины. Твой папа крутился рядом и рвался помогать, но я не позволил.
Дело в том, что он, твой папа, уже несколько дней жаловался на боли в животе. Мама пичкала его какими-то таблетками, считая, что он просто что-то не то сожрал где-то на улице. Он был бледен, пару дней лежал больной, и поднялся, только поддавшись общему ажиотажу.
            Я до этого уже ездил на велосипеде моего друга и одноклассника Витьки Науменко, ездить умел, и как только велосипед был готов, вскочил в седло. И сделал несколько кругов по двору. Твой папа не гонялся вслед за мной только потому, что действительно плохо себя чувствовал. Но канючил, чтобы ему тоже дали попробовать поездить. Видела бы ты его глаза, когда я, наконец, остановился, слез с седла и, придерживая велосипед за багажник, помог твоему папе взобраться в седло.
Метра три он проехал с моей помощью. Ещё метров пять сам. А потом свалился. Как же я потом корил себя, что отпустил седло.
            Маме было не до нас – после обеда должны были собраться гости. Папе тоже не очень до нас – он передвигал железные кровати и собирал и ставил на их место новые деревянные. Для того, чтобы в их комнате всё поместилось, пришлось передвигать шифоньер. Кроме кроватей привезли и новый раздвигающийся стол, его тоже надо было собрать.
            В общем, папе с мамой было не до нас, как упал на велосипеде твой папа, они не видели. Видел дядя Яша. Его папа не отпустил, попросил остаться на день рождения.
            Дядя Яша помог мне довести твоего папу в дом и уложить на кровать. Он почувствовал себя совсем плохо, у него даже губы начали чернеть. Я очень испугался. Мама, наконец, отвлеклась от своей готовки, но всей серьёзности положения ещё не осознала – опять сунула твоему папе какие-то таблетки и снова занялась неотложными делами.
            Часа через полтора начали собираться гости. Одной из первых пришла тётя Соня, та самая, которая за восемь лет до этого предложила способ сделать тебя Евгениевной. По своей обычной привычке, а может, чтобы не очень мешать маме с последними приготовлениями, она села рядом с нами, и. наверное, увидев, в каком состоянии твой папа, начала расспрашивать его, почему он лежит, да что у него болит. Потом позвала маму и напустилась на неё – до чего ребёнка довела. Тут же был мобилизован дядя Яша, и они увезли твоего папу в неотложку.
            Больница была переполнена, положили твоего папу в коридоре, он уже елё дышал. В то время больница была переполнена желудочными больными – был разгар лета, очень многие лежали с пищевыми отравлениями. Наверное, твой папа не выжил бы. Но случилось чудо. Несмотря на выходной день, на работе был завотделением. Он проходил мимо твоего папы, увидел его чёрные губы, пощупал живот и скомандовал: – Немедленно на стол!
Операция продолжалось шесть часов. У твоего папы было не отравление, от которого его пыталась лечить мама. У него был острый аппендицит. И от падения с велосипеда аппендикс порвался. Ещё бы пара часов, и всё. Шесть часов дядя Коля, опытный хирург, собирал гной по животу твоего папы.
Вернулись мама с тётей Соней уже поздно вечером. Тётя Соня очень шумела на маму, она вообще была очень шумная. С мамой и папой она вместе работала, с мамой сидела в одной комнате. И была очень хорошей подругой всю свою жизнь.
А "полуторка" дяди Яши Бояджиева отличилась второй раз – мало того, что я на ней родился, так и чтобы твоего папу спасти, она вовремя подвернулась.
            Привезли твоего папу дней через двадцать. Я к тому времени отдыхал в пионерлагере – чтобы не возиться с нами двоими, мне взяли путёвку на третью смену. Это был единственный год, в котором я отдыхал в лагере два раза.
А к новому году папа с мамой получили новую квартиру и мы переехали в новый дом. Но это уже совсем другая история.

Явление девятое. Новые горизонты

            Так уж получилось, что пятый класс я не начал. В последней лагерной смене я умудрился подцепить грибок на ноги, и с концв августа до середины сентября пролежал в кожвендиспансере.
           Панночка, тебя никогда не удивляли странности нашего великого и могучего? Почему, скажем, в тбрьме сидят? А в больнице обязательно лежат? Почему никогда не говорят: – Я сидел в больнице?
            А я там как раз гораздо больше сидел, чем лежал. Время мы убивали, играя в домино. Естественно, сидя за столом в беседке в больничном парке. Я обычно играл в паре с очень даже симпатичной девушкой Ниной из специфического женского отделения.
            Специального детского отделения в больнице с таким уклоном не было, я лежал в палате со взрослыми мужиками, в кожном отделении. Каких-либо ограничений между больными-кожниками и прочими больными с заболеваниями, соответствующими направленности этого диспансера, не было. Венерические заболевания передаются половым путём, а на такой путь там никто не вставал. Да и маловат я был ещё для полового пути.
            Несмотря на то, что мы по полдня забивали козла, свободного от процедур и поглощения еды времени было у нас предостаточно. А лежать кверху брюхом и бездумно глядеть в потолок я ещё не умел. Тяжело это было для одиннадцатилетнего шкета. Анекдотов, над которыми до коликов хохотали прочие обитатели нашей палаты, я ещё не понимал и смеялся только за компанию. Мне было скучно. И я попросил маму – мою маму, естественно, твоей тогда ещё и в проекте не было – принести какую-нибудь книгу поинтереснее.
            Не знаю, чем руководствовалась мама, купив и принеся мне "Каллисто" Георгия Мартынова. Скорее всего, тут вмешался его величество случай. Увидела мама, что это издано в издательстве "Детская литература" в серии "Приключения", вот и купила. И мне принесла.
            А книга эта, как говорят, определила всю мою жизнь. До этого я читал очень мало, понимал в прочитанном ещё меньше, и уж конечно, сам ничего подобного не писал. Несколько стишков, написанных к тому времени, ничего особенного из себя не представляли, хотя я и гордился тем, что умею рифмовать.
            Книга поразила меня. Мало того, что я впервые в жизни столкнулся с фантастикой, эдакой сказкой для детей послешкольного возраста, так ещё это была и талантливо и захватывающе написанная фантастика. Стоит ли говорить, что я проглотил эту книгу в три дня, тут же перечитал её по второму разу, и заболел фантастикой навсегда. Именно после этой книги я стал читать гораздо больше, и лазить по энциклопедии – у мамы была Большая Советская энциклопедия, пока ещё не все тома – не только для того, чтобы смотреть иллюстрации.
            Для твоего папы эта книга тоже в большой мере определила жизнь.
            Мама навещала меня довольно часто, раза три в неделю. И когда приходила в воскресенье, брала с собой и твоего папу. Воздушным путём моя болезнь не передавалась, и посещение больницы ему ничем не грозило. От летнего его аппендицита остался только небольшой шрам на животе, после операции он уже восстановился, а навещать меня ему нравилось.
            Больница, в которой я лежал, располагалась рядом с Госпитальным базаром, и конечно мама совмещала два дела: и навещала меня, и ходила на базар. И пока она бегала по базару, я читал твоему папе очередную главу "Каллисто". Прочтение занимало довольно много времени – твой папа был слишком мал, чтобы понимать всё, и постоянно требовал, чтобы я объяснил ему то или иное место в книге. Я и сам много не знал, но, не желая ударить в грязь лицом, тут же выдумывал объяснения.
            Из больницы меня выписали к концу сентября, когда от грибка у меня ничего, кроме порозовевших, с новой кожей, пальцев на ногах, не осталось. Перед выпиской я дал почитать подаренную книгу той самой Нине, с которой играл в паре. И больше никогда её не видел. Ни книгу, ни Нину.
            В середине октября у нас дома впервые заговорили о новой квартире. Сначала робко, как бы боясь вспугнуть такое ожидаемое чудо. Потом уже более уверенно. А потом только об этом и говорили. Уезжать со старого места мы с твоим папой не особо хотели. Здесь, на старом месте, был большой двор, в котором хозяйничали, по существу, мы с твоим папой. Потому что и наши родители, и соседи целыми днями были на работе. Даже соседская Оля к тому времени уже закончила школу, поступила в пединститут и днём пропадала там. На старом месте была наша школа, в нашем переулке жили друзья, и мои, и твоего папы. Мы к ним привыкли и терять их совсем не хотели.
            Правда, самая моя любимая одноклассница Верочка Пилипко, с которой в четвёртом классе я сидел за одной партой, к началу пятого класса уехала куда-то на Дальний Восток. Её папа был военным, его перевели и они уехали всей семьёй. Больше я с Верочкой никогда не встречался. А тогда очень расстраивался по этому поводу.
            Я никогда не отличался особой привязанностью к своему жилью. Слишком много его менять мне пришлось в своей жизни. К одиннадцати годам я менял место жительства уже в третий раз (если считать и марыйское жилище бабули Наташи и деда Ивана). В те времена молодые люди – а наши с твоим папой родители были в то время молодыми людьми – если они жили вдалеке от предков, довольно часто меняли жильё, перебираясь из ВУЗовской общаги в небольшую, но свою отдельную комнатушку после женитьбы, потом в более просторную после появления потомства и так далее. Государство в виде организации, где они работали, очень даже заботилось о нормальной жизни своих работников.
            Так вот, к одиннадцати годам я уже в третий раз менял своё место жительства. Наверное, только поэтому
я довольно легко перенёс переезд. То же самое можно сказать и о твоём папе. Он был младше, общался с одноклассниками только полтора года и привык к ним ещё меньше меня.
            В середине декабря наша с твоим папой мама прихватила ведро, веник, тряпки и нас с твоим папой, и мы поехали на новую квартиру делать генеральную уборку. Так мы в первый раз увидели этот дом и этот двор, где мы прожили, несомненно, лучшие годы нашей жизни.
            Будущих наших друзей мы в тот раз не встретили. А убираясь, здорово устали – не так просто выскоблить квартиру от строительного мусора, особенно, с такими помощниками, как мы.
            Что ты говоришь? Почему убирали строительный мусор мы, будущие жильцы, а не строительные рабочие?
            Как ты думаешь, люди, получающие новое жильё, хотят перебраться туда побыстрее? Вот строители этим и пользовались, хоть на такой мелочи, как уборка квартир перед сдачей их Госкомиссии, экономили. А будущие жильцы с удовольствием драили, как надеялись, своё жильё.
            Две последние недели перед Новым годом мы упаковывали вещи. Их оказалось так много даже у нас с твоим папой, что я только удивлялся, как всё это помещалось в таком небольшом доме.
            А дней за десять до переезда произошло событие, здорово подпортившее наше радужное настроение – в воскресенье к нам примчался на своей новенькой "Волге" папин сослуживец и по Ташкенту, и по Афганистану дядя Толя Постников с будущим соседом дядей Сашей Ниденсом, и сказали, что в нашу квартиру пытается въехать один из строительных рабочих. Наш с твоим папой папа страшно побледнел, они сели в машину и укатили.
            Вернулись они часа через три, злые, но довольные. Оказалось, что занять пытались не нашу, а соседнюю квартиру, которая предназначалась тёте Маше Бойковой. Захватчика выдворяли с милицией, с протоколом и снятием свидетельских показаний, и заняло это довольно много времени. Но квартиру, конечно, отстояли.
            На что надеялся немолодой уже, обременённый многочисленным семейством, рабочий, непонятно. Рейдерские захваты в те времена не проходили, за такое можно было и срок схлопотать.
            Двадцать восьмого декабря 1959 года маме с папой на работе, на общем собрании торжественно вручили ордер и ключи. Хотя, как я понимаю, до этого ключи у нас уже были. Иначе, как бы мы попали в квартиру, чтобы убираться там?
А уже двадцать девятого мы, наконец, переехали.
            Новоселье и Новый год отмечали всем подъездом. Дом был новый, но все жильцы его работали в одной организации и хорошо знали друг друга. Отмечали в нашей квартире. Именно тогда мы и перезнакомились с нашими будущими друзьями, как оказалось, друзьями на всю жизнь, дядей Серёжей Чегодаевым, дядей Мишей Челышевым, которых ты хорошо знаешь.
            Конечно, это для тебя они дяди. А тогда они были, как и твой папа, восьмилетними шкетами, и настоящими друзьями стали немного позже. Но это уже совершенно другая история.

      Сентябрь 2011 – декабрь 2014
Автор: Виктор Игнатиков / Дата: 16.08.2015

Явление героя. IV-V

Явления четвертое - пятое

Памяти брата

Явление четвёртое. Цыплёнок

            А дальше? Ну, панночка, слушай, как мы жили дальше.
            Когда мне шёл уже седьмой год, а твоему папе, соответственно, четвёртый, какое-то время жили мы вместе в туркменских Марах у бабули Наташи. В это время начиналось строительство очередной Великой Сталинской стройки Коммунизма – Главного туркменского канала, Гэ-Тэ-Ка, сокращённо. Этот канал должен был протекать вдоль русла древнего Узбоя от Амударьи в районе Нукуса до Красноводска на берегу Каспия. Вовсю шло проектирование, проводились изыскания, естественно, наши папа и мама, твои дед Николай и баба Катя, гидрогеологи по профессии, работали там и им было не до нас.
            Что ты спрашиваешь? Зачем это было нужно? Оставлять нас? Ах, зачем канал строить было нужно?
            А зачем каналами изрыта вся Европа? Зачем нужен был Беломоро-балтийский канал? Или Волгодон? Зачем вообще нужны были эти Великие Сталинские стройки? Как ты думаешь, после Гражданки, после повсеместной разрухи, устояла бы Русь перед окружением? Что там Германия и Япония!? СССР всё окружение с удовольствием разодрало бы на куски. Без индустриализации, без этих самых строек, Днепрогэса, Магнитки, Аппатитов, Комсомольска, мощных плотин и каналов не было бы сейчас ни Великой России, ни даже нашего самостийного Узбекистана. Нужны были и эти стройки, и все последующие! И все в то время это понимали и таким вопросом просто не задавались. Это уж потом, ближе к нашему времени ни черта в этом не смыслящие демагоги типа Говорухина подняли вой: куда, мол, народные деньги утекают?! Ну и что? Остановили все большие стройки, сэкономили народные денежки, да потом и растащили их под шумок по личным карманам! Примерно то же самое и было и после смерти Сталина – все стройки, начатые под его патронажем, остановили. А довели бы стройку ГТК до конца, не надо было бы строить Большой туркменский канал, который на тысячу километров длиннее, в пятьдесят раз дороже и в три раза менее эффективен! По Беломорканалу и Волгодону, между прочим, до сих пор суда плавают. И по ГТК плавали бы. И по каналу ;Сибирь – Средняя Азия; тоже. Если бы не такие, как Говорухин.
            Но это так, к слову.
            Поначалу у бабули Наташи и деда Ивана жил только я – после происшествия с бритвой меня быстренько спровадили от твоего папы подальше. И жил я очень неплохо. Поджогов больше не устраивал, играл себе с Гульчехрушкой, соседской девчонкой, жившей от нас в соседнем дворе. Забор между нашими дворами был весьма условным – делался он только для того, чтобы соседский козёл Никак не лазил на наш огород.
Что ты опять спрашиваешь? Что никак? Да это козла так звали – Никак! Почему?
            Слушай, а почему тебя Илонкой зовут? Папа с мамой назвали? Ну вот и козла мы с Гульчехрушкой так назвали – Никак! Почему? Потому что, когда я спросил у Гульчехрушки, как этого козла зовут, она мне так и сказала: "Никак!" Вот он и стал Никаком!
            Ладно, слушай дальше.
            Так вот, забор между нашими дворами был весьма условным, дыр в нём было больше, чем прутьев, и для нас с Гульчехрушкой никакого препятствия не представлял. Мы легко проникали сквозь эти дыры на сопредельные территории на зависть Никаку, который останавливался перед границей и смотрел на нас и на забор с недоумением – свежая капуста на огороде бабули Наташи была завидным лакомством.
            Наши с Гульчехрушкой игры особым разнообразием не отличались – мы строили свой город. С настоящими домиками, правда, очень маленькими, с кривыми улочками, с людьми, коровами и козами, которых с большой любовью лепила из глины, а потом сушила на жарком марыйском солнце Гульчехрушка. То, что виду этих монстров в последующем мог бы позавидовать сам Хичкок, нас как-то не волновало.
           Я же ставил глиняные стенки, перекрывал их прутиками, насыпал сверху соломы, присыпал пылью, и получались самые настоящие мазанки. Такие, какие я видел сверху, с самолёта, когда мама незадолго до моей отправки в ссылку, возила нас с твоим папой к нашему папе в Нукус. Твой папа благополучно спал в самолёте, а мы с красавицей Машенькой, девочкой с огромными голубыми глазищами и ещё большими голубыми бантами, прилипли к квадратному окну военного "Дугласа", переназванного в "ЛИ-2", с восторгом разглядывали проплывающие внизу пейзажи.
            В нашем с Гульчехрушкой городе воплотился весь мой богатейший опыт пяти-шестилетнего исследователя – здесь был и дедов "Сельхозснаб" с вылепленными из глины тракторами, и наш паркентский гараж с "ЗИС-ами", "Студебеккерами" и "полуторками", и большой марыйский старогородской базар с лотками из щепочек и прутиков. Даже река Мургаб делила город пополам. Правда, вода, в отличие от настоящего Мургаба, была там только тогда, когда Гульчехрушкин дед поливал свой огород – мы прокопали к себе отвод от его основного арычка. Иногда дед подходил к забору, подолгу смотрел на наше произведение, качал головой, цокал языком и приговаривал: "Ай, бала, маладес! Большой курувчи будешь!" О том, что курувчи это строитель, я узнал гораздо позже – дед как в воду глядел.
            День, когда приехали мама с твоим папой, я запомнил хорошо. Примерно за неделю до этого нашему двоюродному брату Славке купили велосипед. Ему к тому времени было уже девять лет, а никаких подростковых велосипедов тогда и в помине не было. Это был настоящий взрослый велосипед с блестящими автомобильным лаком крыльями, с мелькающими и сливающимися в сплошной круг спицами, с настоящими резиновыми шинами, с огромным никелированным рулём! Конечно, с седла Славка не доставал до педалей, но он прилепливался с боку рамы и крутил педали так, по-мальчишичьи, как это называлось.
            Он приезжал на велосипеде каждое утро из своего Сагар-Чага, кишлачка, в котором стояла дяди Колина воинская часть, чуть ли не за десять километров, и пока пытался отдышаться с дороги, мы с Гульчехрушкой с восторгом трогали и гладили это чудо.
            В тот день всё шло, как обычно. Отдышавшись и наскоро проглотив то, что приготовила ему бабуля Наташа, Славка отобрал у нас с Гульчехрушкой велосипед и поехал кататься по улице от базара по мосту до наших ворот и обратно. Мы с Гульчехрушкой, естественно, гонялись за ним. И надо же нам было напороться на стайку шпаны из города – четырнадцати-пятнадцатилетних пацанов! Они остановили Славку и стали отбирать у него велосипед. Может быть, конечно, они хотели просто покататься. И потом отдали бы машину обратно. Но кто их знает?! Славка вцепился в руль, я в багажник, и отцепить нас было невозможно. Гульчехрушка с воплями понеслась в наш переулок. И кто его знает, может и нам со Славкой наваляли бы хорошо, и велосипеда Славка лишился бы – пока ещё Гульчехрушка до наших домов добежала бы, да пока бы бабуля Наташа и Гульчехрушкин дед всё бы поняли и прибежали бы на помощь?! Но нам повезло: у ворот базара стояли несколько солдат, которые Славку, как сына замполита полка, конечно же, знали. Надавав грабителям по шеям, они проводили нас до дому.
            А вечером этого дня дядя Коля привёз с вокзала маму, твою бабу Катю с твоим папой.
            Когда закончились обязательные по такому случаю ахи-охи, мы с Гульчехрушкой повели твоего папу знакомить с нашим сокровищем. Я с удовольствием рассказывал о том, как и что мы уже построили, что ещё собираемся делать, а когда подошли, с надеждой спросил: – Будешь нам помогать?
            Твой папа обошёл город вокруг, обстоятельно всё рассматривая, сел, потрогал пальчиком крышу маленького домика, подвигал по улице глиняную машинку, встал, вытер руки об штаны, и веско сказал: – Буду!
Твой папа очень органично вошёл в нашу компанию. Он с удовольствием месил глину для очередного домика, сам строил дувалы между двориками, раскатывая глину в колбаски и расплющив их. Собирал и подносил палочки для новых домиков, а один домик почти полностью построил сам. И страшно этим гордился. Притащил к нашему городу Славку, маму с бабулей Наташей, показывал им своё творение, и был счастлив несказанно. Наверное, это была первая вещь, которую он сделал своими руками.
            В Гульчехрушку он влюбился сразу и безоговорочно. Наверное, даже больше, чем я. Она же с ним возилась, как с младшим братиком – у неё были только две сестрёнки-близняшки, слишком маленькие, чтобы играть с нами. А через пару дней он сделал ей фантастический подарок.
            Бабуля Наташа с твоей бабой Катей готовили место для твоего папы. Дядя Коля привёз из части железную кровать, такую же, как у меня, а женщины разбирали старое барахло, чтобы соорудить постель. И бабуля Наташа обнаружила среди тряпья старую самодельную тряпичную куклу. Этой куклой играла ещё твоя баба Катя, когда была в том же возрасте, что и твой папа в то время. Кукла была совсем сносившаяся, даже нарисованных глаз и рта на тряпичном лице не было видно. Но твой папа тут же ухватился за неё, потом нашёл на буфете химический карандаш и долго вырисовывал недостающие детали, перемазавшись так, что ещё неделю ходил с фиолетовыми разводами на руках и физиономии. А когда всё было готово, преподнёс эту семейную реликвию Гульчехрушке. Я был сражён. Я ей никогда ничего больше обёрток конфетных не преподносил. Даже конфеты съедал сам! А тут такое!
            Много лет спустя, когда уже твоему двоюродному брату Сашке было лет пять, я был в командировке в Мары. Конечно же, я нашёл наш переулок за мостом через Мургаб. И наш дом. Деда Ивана и Бабули Наташи тогда уже не было в живых, в доме давным-давно жили другие люди. Их беспокоить я не стал, а зашёл в как всегда открытую калитку Гульчехрушкиного дома. И первое, что увидел – посреди двора перед домом сидела точная Гульчехрушкина копия в возрасте двух с половиной лет и терзала эту самую куклу.
            Панночка, а у тебя есть игрушки, которыми играла твоя бабушка? Нету? Я так и думал! Мир стал не просто быстрым, мир стал безнадёжно быстро изменяемым.
            Но я опять отвлёкся.
            Жили мы не особо богато, но и не бедно. Дед Иван работал заместителем начальника местного "Сельхозснаба", куда его определила тётя Надя, Славкина мама и их с бабулей Наташей невестка – уже в те времена она занимала немалую должность в марыйском горкоме. Бабуля Наташа держала хозяйство – корову, кур, уток, какое-то время даже откармливала пару кабанчиков. Молоком и яйцами приторговывала по соседям. Мои родители тоже присылали по двести рублей в месяц на моё содержание – при дедовой зарплате в восемьсот рублей деньги очень даже немалые! Да и дядя Коля помогал. Так что жили мы очень даже неплохо. Мы помогали бабуле Наташе по хозяйству, по мере своих возможностей, конечно. Скажем, поить корову по утрам и вечерам доставалось нам со Славкой. Когда он бывал у нас, конечно. Для того, чтобы напоить корову, воду надо было набирать в колодце – приготовленная для полива огорода вода для этого не годилась. Мне страшно нравилось кидать в колодец ведро и слушать, как оно плюхается глубоко внизу. Если умудриться попасть так, чтобы дно ведра было наверху, звук получался очень ёмкий и густой. Я кидал ведро, крутил верёвкой, чтобы оно утонуло, а потом мы вдвоём со Славкой крутили ворот, ставили ведро на сруб, тащили к хлеву и переворачивали в здоровенный ушат, из которого корова пила. По нашим тогдашним силам это была не такая уж простая работа.
            Твой папа тоже был подключен к хозяйственным делам. Конечно, поднимать тяжеленное ведро с водой для коровы было для него делом абсолютно нереальным, а вот, скажем, принести маленькое ведёрко воды в лоток курам – это ему нравилось. И вообще ему нравились куры. И даже с моим личным врагом, петухом Каськой, он дружил. За тот год, что я жил в Ташкенте, никуда Каська не делся. Как и дырка на моих штанах, куда он вечно норовил клюнуть!
            Ты не замечала такого интересного явления: дырка на штанах остаётся на одном и том же, постоянном, данном только ей, месте. Как родинка – люди приходят и уходят, отец сменяет деда, сын – отца, внук – сына, а родинка остаётся на месте. Так и дырка на штанах – штаны меняются, а дырка остаётся! И обязательно находится Каська, который норовит подкрасться сзади и в эту дырку клюнуть! В любимую!
            Потому как Каська клевал только мою дырку. У твоего папы дырок на штанах тоже хватало, но его Каська не клевал никогда. И вообще, твой папа уже тогда относился к живности жалостливо, трепетно. Как и всю жизнь потом. И это не всегда приносило одни радости.
            Примерно раз в три месяца бабуля Наташа усаживала клушу на яйца и через положенный срок у нас появлялись цыплята. Тут не было ничего особенного, мы к этому привыкли. Хотя сами цыплята нам очень нравились. За ними было очень интересно наблюдать. Особенно, пока они были маленькими жёлтенькими пушистыми шариками. А уж как с ними возился твой папа! Он торчал в цыплячьем углу курятника днями напролёт. Он по пятнадцать раз на день менял им воду на блюдечке, он помогал бабуле Наташе варить яйца и измельчать их на корм, он чистил пшено для цыплячьей каши, хотя это, наверное, было уж совсем не нужно.
            Так же было и на этот раз, про который я хочу рассказать.
            Ничего особенного, в общем-то, не предвещалось. Бабуля Наташа в очередной раз подложила яйца под наседку и через сорок дней начали появляться маленькие пушистенькие шарики. И твой папа как всегда не вылезал из курятника, радостными воплями оповещая мир о появлении нового существа. Через три дня практически весь выводок уже щебетал рядом с мамашей, и только одно яйцо так и лежало целым.
            Так иногда случалось. По каким-то причинам под клушу попадало бракованное яйцо. То ли перележавшее, то ли бесплодное изначально. Его можно было просто выбросить, что и собиралась сделать бабуля Наташа к концу пятого дня, когда уже и наседка перестала обращать на него внимание. Но твой папа воспротивился. Он брал яйцо на руки, он дышал на него, подносил к уху, к глазам, как будто мог там, под скорлупой, что-то увидеть. Он носился с ним, как неопытная несушка, разродившаяся в первый раз. Пока, наконец, не уронил его.
            На его вопли прибежали мы с бабулей Наташей и увидели посреди курятника разбитую скорлупу и маленького почти голого птеродактиля, барахтавшегося в ней.
            В любом выводке обязательно есть кто-то, появившийся последним. Что поделать, всё во Вселенной имеет свою очерёдность, и если в счетном множестве есть первый номер, то обязательно должен быть и последний. Это из области математики. А из области социологии этому последнему достаётся совсем не сладкая жизнь. Он растёт самым слабым. Он вечно прибегает последним к раздаче корма. Он не может отстоять перед собратьями найденного им червяка. Он получает больше всего подзатыльников от привередливой мамаши. И в тёплой кучке соплеменников всегда оказывается на краю и мёрзнет больше всех. Но когда он вырастает, то оказывается самым приспособленным к жизни. Если ему дают вырасти, конечно.
            Бабуля Наташа глянула на задохлика и махнула рукой: – Это не жилец!
             Но твой папа был с этим не согласен. Он взялся выхаживать маленького уродца. Он торчал в курятнике до позднего вечера и ушёл, только когда бабуля Наташа пригрозила сказать деду Ивану, что Женька не слушается, чтобы дед Иван его выпорол. Твоего папу дед Иван не порол никогда. Хотя, конечно, и он был далеко не ангелом. Но он насмотрелся на нас со Славкой и хорошо представлял, что это такое. Поэтому, он послушался. Я тоже был в это время в курятнике и смотрел на дрожащего задохлика. И черт меня дёрнул сказать, что он замёрз, потому и дрожит! Сказал, развернулся и ушёл спать.
            Утром бабуля Наташа растопила на кухне печь, поставила на плиту чайник и ушла заниматься своими делами. А через полчаса с кухни раздался жуткий вопль твоего папы.
            Оказывается, он с вечера положил в ещё тёплую духовку своего любимца. Чтобы согрелся. Бабуля Наташа ничего об этом не знала и растопила печь, не заглядывая в духовку.
            Удар был, что называется, в поддых. И хорошо, что мы были тогда совсем маленькие – на маленьких раны заживают быстрее. И моральные тоже.
            Бушевала весна пятьдесят пятого года. Природа неистовствовала, как это может быть только в пустыне, где вся живность буквально взрывается жизнью в короткие весенние дни между пронзительно холодной зимой и отчаянно жарким летом. Всё живое радовалось жизни и торопилось жить. И, конечно же, мы тоже очень быстро отошли от этого злоключения. Но понимание того, как хрупка любая жизнь, и как легко оборвать её, даже с самыми благими намерениями, осталось навсегда. И у меня, и у твоего папы.
            А в конце лета этого года мы снова надолго разлучились. Мне надо было идти в школу, приехала мама и увезла меня в Ташкент. А твой папа остался. Но это уже совсем другая история.

Явление пятое. Богатство

            Панночка, тебе ещё не надоело? Нет? Ну, тогда слушай дальше.
            В середине июня 1955-го года меня увезли в Ташкент. Мама, то есть твоя баба Катя, взяла только меня. С нами двумя ей было просто не управиться. Так уж получилось, что на этот раз мы расстались с твоим папой очень надолго, почти на три года. Так надолго мы больше не расставались никогда. Даже в армии мы служили только по два года.
Ехали в поезде мы втроём – я, мама и её очень близкая подруга тётя Нина Домановская, она как раз была в командировке в Мары и, естественно, останавливалась у нас.
            На этот раз я был уже достаточно взрослый, чтобы не рассказывать всему вагону, кто из них моя мама, а кто нет. Хотя без моих рассказов понять это было очень трудно. Вернее, можно было понять совсем наоборот, что моя мама – это не твоя баба Катя, а как раз тётя Нина! Почему?
            Тётя Нина Домановская была очень близкой маминой подругой. Они вместе учились в ВУЗе на геологов, жили в одной комнате в общежитии, вместе поступили на работу в институт, вместе работали в одном отделе, вмести были в баяутской гидрогеологической экспедиции, и вместе были влюблены в папу. В моего папу, конечно! Твоего в то время, как и меня, впрочем, ещё не было.
            Я не знаю, лучше или хуже жилось бы твоему деду Николаю, если бы он из двух подруг выбрал бы тётю Нину, а не твою бабу Катю, но по тем моим понятиям нам с твоим папой уж точно жилось бы не хуже! Нас с твоим папой тётя Нина любила, наверное, даже больше, чем твоего деда Николая! Она никогда не приходила в наш дом без подарков. Она тискала нас маленькими больше всей нашей родни, вместе взятой. В отличие от твоей бабы Кати, которая воспитывала нас с известной строгостью, тётя Нина баловала нас беспредельно! И мне кажется, что если бы нашей мамой была бы тётя Нина, мы бы в первые годы жизни видели бы маму гораздо чаще, чем, скажем, бабулю Наташу! Любила всё наше семейство тётя Нина очень. И замуж она так никогда и не вышла.
            Наверное, твоя баба Катя была не очень ревнивой. Или твой дед Николай был очень строг в поведении, и, выбрав один раз, уже никогда не позволял себе смотреть на подругу больше, чем на подругу. И, наверное, тётя Нина это хорошо понимала и смирилась. Иначе я представить не могу её очень частое присутствие в нашем доме.
            Но я снова отвлёкся.
            Мой первый школьный день мне запомнился двумя событиями: меня посадили за одну парту с очень симпатичной девочкой Светой Краюхиной, которая мне сразу и безоговорочно понравилась. И я подрался со своим закадычным другом Витькой Науменко. Другом он стал мне ещё задолго до первого сентября, так как жили мы в одном переулке недалеко друг от друга и, понятно, уличные игры у нас были общие. Из-за чего мы подрались, я уже не помню, а вот ощущение невыносимой гордости от того, что вот все сидят и вслух повторяют вслед за Антониной Борисовной, нашей первой учительницей: "Мы не рабы, рабы не мы!", а мы с Витькой стоим в углу и от этой обязанности освобождены, и все на нас глазеют, а мы им изподтишка корчим рожи! И уже ставшая подругой Светка смотрит на меня, то ли как на героя, то ли как на отпетого уголовника! С восторгом, одним словом!
            Что ты спрашиваешь? Как я учился! Неплохо я учился. Не плохо, а отвратительно я учился! Палочки в моей тетради, должные выстраиваться параллельно косым линейкам, располагались как угодно, но только не так, как положено. Три складываемые цифры никогда не давали той же суммы при повторном сложении. В заучиваемые наизусть стихи лезли посторонние слова, от которых бедный автор пришёл бы в ужас! Тетрадь по русскому языку была разукрашена красными пометками Антонины Борисовны гораздо гуще моих лиловых буковиц. А в тетрадь по чистописанию лучше было не заглядывать вообще – как говаривала та же Антонина Борисовна: – Игнатиков! Нет у нас такого предмета – грязнописание! А то бы я тебе только пятёрки ставила!
           В табеле за первый класс пятёрка у меня была только одна – по рисованию, троек было в три раза больше, чем четвёрок, а по поведению стояла четвёрка с минусом. Это было справедливо. И обидно мне было только за одну тройку – по пению. Потому что на пении я очень старался. Я пел громко, громче всех, пел радостно! Но Павел Сергеевич, молодой учитель пения – в отличие от остальных предметов, которые вела Антонина Борисовна, пение у нас вёл, почему-то, свой отдельный учитель – так вот, Павел Сергеевич мои старания не принимал и говорил, что по моим ушам не медведь прошёлся, а паровой каток проехал! Не знаю, может быть, он хотел вырастить из меня нового Шаляпина, или, на худой конец, Лемешева, а я не оправдывал его надежд, но больше тройки он мне никогда не ставил.
            Туго давалось мне учение в первые три года. И не только моя тупость была тут причиной. Просто я был абсолютно не подготовлен к учёбе. Жил я по большей части, на воспитании бабули Наташи, а она, сама не особо грамотная, больше готовила меня к жизненным коллизиям, чем к целенаправленной учёбе. Да и не нравилось мне учиться. Крючки и палочки, целыми страницами заполняющие тетради, зазубривания слов, где после "Ц" должна стоять "Ы", а не "И" (цыган с цыплёнком на цыпочках – ох и картинка!), расчерканные красным арифметические расчёты да снящаяся по ночам тетрадь по чистописанию не очень способствовали появлению этого желания! Я, кстати, до сих пор не понимаю, почему "цирк" пишется через "И", а "цыплёнок" – через "Ы"! Да и суммы одинаковые в конце столбца цифр у меня не просчитываются, хотя я хорошо знаю, чем дискриминанта отличается от детерминанта, а дифференциал, это не только деталь в ведущем мосту автомобиля!
            По-настоящему учиться, познавать что-то новое мне понравилось гораздо позже, классе в седьмом, а то и в восьмом. И то благодаря учителям, которые отрывались от школьной обязаловки и живо и образно рассказывали о своём предмете! И ещё благодаря замечательным книжкам Перельмана и Кардемского.
            Пока я перебирался из класса в класс в начальной школе, твой папа жил в Марах. И как он жил там, я не очень знаю, а потому врать особо не буду. Знаю только, что он прихватил там пендинку, долго болел и остался на всю жизнь меченным. И именно благодаря этой пендинке он попал в Ташкент немного раньше, чем планировалось.
            Как только его выписали из марыйской детской больницы – в Марах была и такая, не такая уж это была и безнадёжная дыра – дед Иван, от греха подальше, купил бабуле Наташе билет до Ташкента и через трое суток они с твоим папой были у нас.
            Встречать их на вокзал поехали мы с мамой, то есть с твоей бабой Катей. Твой дед Николай был в экспедиции и, естественно, поехать с нами не мог. Приехали мы слишком уж заранее, да кроме того поезд, как и положено, опоздал часа на полтора, и я весь извёлся в ожидании. Не сказать, чтобы я был таким уж непоседой, но согласись, сидеть и ждать два с половиной часа для десятилетнего пацана – а мне тогда только-только исполнилось десять – задача не из лёгких. Кроме того, оказалось, что я по твоему папе основательно соскучился! Я не видел его три года и рисовался он мне таким же трёхлетним бутузом, каким мы оставили его в Марах три года назад. Поэтому я живо представлял, как залезу в вагон, найду четырнадцатое место, на котором ехали бабуля Наташа и твой папа, посажу его на плечи и так мы предстанем перед мамой.
            Я постоянно теребил маму – мою маму, естественно – требовал, чтобы она шла узнавать, когда уже придёт этот дурацкий поезд, но она только смеялась и говорила, чтобы я не ныл, а сидел и ждал. Наконец ей моё дёргание надоело, она показала мне окошко справочной, после чего я каждые пятнадцать минут (а может быть и чаще, кто их, эти минуты, отмерял?!) нырял к окошку и надоедал сидевшей там тётке. И прибытие поезда, понятно, прозевал.
            Пока мама нашла, где я болтаюсь, и мы выскочили на перрон, бабуля Наташа и твой папа уже вышли из вагона и ждали нас рядом с ним. Так что вынести твоего папу из вагона на плечах у меня не получилось. Зато я пронёс его на плечах от вагона до трамвайной остановки и нам обоим это очень понравилось. Конечно, как только я взгромоздил твоего папу на плечи, строгая на это счёт мама, то есть твоя баба Катя заявила, чтобы мы перестали валять дурака, но бабуля Наташа пристыдила её – братья три года не виделись, пусть резвятся!
            Домой мы поехали на трамвае – ехать на такси в те времена ни твоей бабе Кате, ни, тем более, бабуле Наташе, даже в голову прийти не могло!
            Сейчас, если идти по широким новым улицам, от вокзала до того места, где был наш дом, по проспекту Космонавтов, или, как он сейчас на этом куске называется, по проспекту Айбека, до перекрёстка с улицей Шахрисябзской – это продолжение проспекта Руставели от гостиницы "Россия" в сторону центра – и дальше внутри квартала, понадобится минут сорок. Пешком. По тем временам трамвай петлял по узким улочкам те же самые сорок минут, а может и больше. Да ещё от остановки посреди Сапёрной – сейчас это Мирабадская, не Малая или Большая Мирабадская, которые когда-то были в этом районе, а просто Мирабадская – тоже надо было идти минут семь-восемь. И тащить на себе не такие уж маленькие чемоданы. Нам с твоим папой. Потому, как твоя баба Катя и бабуля Наташа, всё-таки, были женщины, и мы, как мужики, нагрузить их не могли. И хотя приехали мы с вокзала основательно уставшие и проголодавшиеся, пока твоя баба Катя и бабуля Наташа собирали на стол, я принялся показывать твоему папе наше хозяйство.
Ташкентское наше жильё к тому времени твой папа забыл основательно. Была ранняя весна, вечерело, на улице было довольно прохладно, но мы не обращали на это внимания.
            Во дворе было много чего интересного. Двор этот представлял собой почти золотой прямоугольник сорок на двадцать пять метров, по длинным сторонам зажатый глинобитными заборами – дувалами. В углу одной короткой стороны стояли огромные по тогдашним моим меркам ворота с небольшой калиткой. По другой короткой стороне буквой "П" с короткими ножками на всю ширину двора стоял одноэтажный дом какого-то дореволюционного купчины, реквизированный во время революции, и впоследствии переданный институту, где работали наши отец с матерью. В левой стороне дома жили мы, в правой – семейство Ярошей, Владимира Борисовича, венгра, отец которого попал в Ташкент ещё во время первой мировой, Галины Владимировны, учительницы из коренных ташкенток и их дочки Оленьки, девицы лет на семь старше меня.
            Левая и правая стороны двора разделялись дорожкой, выложенной кирпичом. От нашего крыльца и от крыльца Ярошей шли еще две дорожки, соединялись они у ворот. Между центральной и нашей дорожками стоял колодец с настоящим срубом, воротом и треугольным навесом над ним. Колодцем давно не пользовались, ещё до нас в дом провели водопровод, но вода в колодце была, и туда интересно было бросать камешки и слушать гулкие всплески с эхом от стенок. Около колодца была моя игровая площадка, единственная площадка во дворе, не занятая палисадами и огородами. Здесь мы обычно играли с моими друзьями-одноклассниками Витькой Науменко и Азаматом Насыровым, жившими в том же проезде, что и я.
            За дувалом с нашей стороны располагалась база какой-то строительной техники. Можно было залезть на забор и часами смотреть, как работяги в замызганных робах возятся с очередным бульдозером или автокраном. За дувалом со стороны Ярошей был такой же жилой двор, как наш, только более населённый. Из его жильцов мне запомнились две тёти Сони, еврейка и татарка, армянка тётя Ида и узбечка Нуриопа. Я часто залезал и на этот забор и с упоением слушал, как они вяло переругиваются на жуткой смеси русско-еврейско-татарско-армянско-узбекского.
            В противоположенном от ворот углу двора прямо внутри ярошского забора росла могучая орешина, бывало, я лазил по ней целыми днями.
            Всё это я с удовольствием показывал твоему папе, а он с удовольствием знакомился с местом, где ему предстояло жить не один год. Мы бродили по двору, пока нас не позвали ужинать.
            После ужина во двор нас уже не пустили. Я повёл твоего папу в мамину спальню, где стоял высокий двустворчатый шифоньер с большим зеркалом на широкой створке и искусно вырезанной виноградной кистью на узкой. Ты этот шифоньер тоже видела, он стоял у бабы Кати в прихожей. Под зеркалом у шифоньера был большой ящик, где были свалены мои игрушки. Надо было видеть твоего папу, когда он увидел их! В Марах у него была одна единственная покупная игрушка, железная игрушечная "полуторка", да и та с оторванными колёсами. А тут целое богатство: и машинки, и весёлый рыжий клоун, и детский конструктор с целым набором деталей.
            Играли мы часа три, и мама с бабулей Наташей никак не могли заставить нас идти спать.
            Вот так мы, наконец, стали жить вместе. А осенью твой папа пошёл в школу. Но это уже совсем другая история.

Автор: Виктор Игнатиков / Дата: 16.08.2015

Явление героя, I-III

Явления первое - третье

Памяти брата

Явление первое. Хочу сестрёнку

          Имеющий уши – да услышит, имеющий голову между ними – да подумает, а имеющий серое вещество в последней – сделает выводы. Аминь.
            Ну, панночка, слушай.
            Начну с себя.
            Что ты говоришь? Почему с себя? Потому что сначала, всё-таки, был я.
            А когда про папу? Слушайте, пани, вы хотите что-нибудь узнать? Ну, так дайте и мне сказать. Я, всё-таки, родной дядька! И постарше немного. Что на сорок шесть? Ах, на сорок шесть лет! Ну да, ну да. Слушай, ты мне рассказать дашь?
            Ну, так вот, слушай и не перебивай очень уж.
            Я хотел сестрёнку. Почему сестрёнку? Ну, наверное, все старшие братья хотят сестрёнку. Сначала сестрёнку, а уж потом, всё, что получится. И потом.
            Был у меня к тому времени друг один – Пашка Хозеев. Он был на пол года младше нас с моей тогдашней лучшей и почти единственной подругой Валькой Кулешовой. Жил он не в нашем с Валькой, а в соседнем домике и уже поэтому был мне немного дальше, чем Валька. И несмотря на свой юный возраст – было ему тогда два с половиной года – был он весьма нахальным и избалованным. Всё сладкое и вкусненькое, что соседи, да и наши родители, приносили с базара, в первую очередь доставалось ему, а уж потом, если щедрости хватало, и нам с Валькой. Естественно, видя это, я представлял, что если у меня будет братик, то он будет такой же. В общем-то, примерно так оно в последствии и оказалось, но это уже совсем другая история.
            Почему я думал, что с сестрёнкой будет по-другому? Потому что рядом была Валька. А Вальку я любил!
            Что ты говоришь? По скольку нам тогда было? Я не понимаю, ты слушаешь, или так тут сидишь, приличия ради? Взрослые мы уже были. Почти. Шесть лет нам было. На двоих. Сама шесть пополам поделить сможешь? Ну, что ты смеёшься?! Думаешь, в таком возрасте парень уже и влюбиться не может?! Ещё как! Да мы любили друг дружку уже когда на общей веранде рядом на горшках сидели и рожи друг дружке корчили! А ты говоришь!
            Ты бы эту Вальку видела! Худая, длинная – сантиметров на семь-восемь длиннее меня тогдашнего – вечно с ободранными коленками и облупленным носом, с торчащими рожками на голове, в светлом платьице в огромный синий горошек, чистеньким с утра, а к вечеру мало чем отличающемся от протирочных тряпок гаражных шоферов и слесарей, она сверкала босыми пятками и остроумием и сыпала такими словесами, что наши бедные мамы, твоя баба Катя и Валькина мама тётя Надя, чуть не падали в обморок и бежали жаловаться к Григорьеву, завгару гаража, через ворота от которого мы тогда и жили.
            Да. Мы жили тогда в аккуратненьком небольшом домике, сейчас его назвали бы коттеджем, домике на две комнаты с общей кухней-верандой, в коротком тупичке возле Паркентского базара, этот домик и сейчас ещё живой, хотя базар давно совершенно другой. В конце тупичка были большие деревянные ворота с вечно открытой калиткой. За воротами начиналась необъятная по тогдашним нашим меркам территория институтского гаража. И наш домик, и домик, где жил Пашка, и ещё несколько домиков рядом по тупичку, и сам гараж принадлежали институту "Средазгипроводхлопок", где практически всю жизнь проработали наши с твоим папой родители, твои дед Николай и баба Катя, светлая им память, где без малого девятнадцать лет оттрубил я, и где почти восемь лет проработал твой папа, Евгений Николаевич.
            Женщины тогда после родов выходили на работу чуть ли не на следующую неделю, мама и тётя Надя не были исключением, в детский сад нас с Валькой не взяли – в первый же день мы дружно расквасили нос кому-то из детей большого начальства – и мы на день оставались на воспитании престарелой бабы Маши, Марьи Степановны, бабульки из соседнего с нашим домика. Та нашим времяпровождением особо не интересовалась и вытаскивала нас из гаража только чтобы накормить обедом, который по очереди оставляли ей наши матушки. Так что, какое дошкольное образование мы с Валькой получили, ясно.
            У нас с Валькой и Пашкой была ещё одна подруга, дочка завгара Верочка Григорьева, девочка на год старше нас с Валькой. Аккуратная, очень привлекательная и очень хорошо воспитанная. Жила она не в наших домиках, но на работе у папы пропадала постоянно. Наши с Валькой словеса ей очень не нравились, она уводила нас от ржущей шоферни и очень обстоятельно, с чувством растолковывала, что такие слова маленьким говорить нельзя. И очень чётко, с разбивкой на слоги, если в слове было больше одного слога. конечно, выдавала, какие именно слова нам говорить не положено.
Откуда я это знаю? Ну, как откуда? Я просто помню!
            Ну, что ты опять смеёшься? Ты что, не помнишь, что с тобой в три года было? Ах, ты не помнишь... Ну, это у тебя память такая, Девичья. Слушай! Ну как я могу не помнить свою первую любимую женщину?!
            Но я отвлёкся.
            Так вот. Валька мне нравилась гораздо больше Пашки, и потому я хотел сестрёнку.
            Папа мой, твой дед Николай, хотел дочку. Правда, он смеялся и говорил, что это невозможно в принципе. О генах тогда ничего не знали, по крайней мере, в народе, но в наследственность, естественно, верили. А по семейному преданию ещё с петровских времён, с тех самых пор когда пращур твой кузнец Игнат пришёл со Смоленщины на нашу с тобой малую историческую родину, в село Чеботовичи, что под Гомелем в Белоруси, так вот, с тех времён в старшей линии нашей родни ни одной девицы не было. А дед твой и был представителем этой самой старшей линии. Как я сейчас. Как твой двоюродный брат Сашка. Хоть он и младше твоего сводного брата Димки, но по генеалогии именно он старший в роду после меня.
            Так вот, дед твой хотел дочку. Мама, то есть твоя баба Катя, тоже хотела дочку. Из ближайшей родни к тому времени у неё были два родных брата, мои дядя Коля и дядька Володка: деверь, мой дядя Ваня, папин брат; сын – это я, то есть, – да два племянника – дяди Колин Славка и дядьки Володькин Витька. Одни мужики, словом. Как и в твоём родственном окружении, примерно. Как тут дочку не хотеть? Твои прадед и прабабушка, дед Иван и бабуля Наташа, тоже хотели внучку.
            Тогда никаких "УЗИ" в помине не было, естественно, кто у нас будет, никто сказать не мог.
При таком раскладе очень остро стоял вопрос с будущим именем.
            Я хотел Наташу. Как бабулю. Папа тоже хотел Наташу, но думал, что это будет Серёжа. Мама хотела Свету, но её никто не слушал. Дядьки Володькин Витька ввиду малолетства ещё ничего не хотел, но вслед за мной прикладывался к маминому животу – моей мамы, то есть – и так же, как я, лепетал: – Натаса!
            То есть, лепетал он сам по себе, а вслед за мной только повторял слово. Я тогда уже говорил отлично и букву "ша" выговаривал правильно.
            Выбрать имя нам помогла мамина подруга и сотрудница тётя Соня Вайс.
          – Что вы головы ломаете?! – сказала она, – Кто будет, да что будет?! Один Бог это знает! Выберите что-нибудь подходящее обоим! Шурка, например. Или Валька.
            Предложение было принято на "ура!" и в присутствии некоторого количества гостей по поводу какого-то праздника (я подозреваю, что это был мой третий день рождения) из шифоньера была извлечена лохматая ушанка и в неё было опущено четыре или пять записок с приемлемыми именами. Варианты типа "Анастас - Анастасия" были отметены ещё во время предварительного обсуждения, а варианты типа предложенного хорошо уже подвыпившим дядькой Володькой "Гоэлро" даже не обсуждались. Хотя, "Илона Гоэлроевна" звучало бы потрясающе!
            Дядька Володька тщательно всё это перемешал и вытащить фант доверили мне, как самому младшему. Конечно, дядьки Володькин Витька был ещё младше, но он не понимал, что от него хотят, и бумажку без конфеты внутри с презрением швырял обратно в шапку.
            Я сунул руку, вытащил бумажку, передал её дядьке Володьке, и ты стала Евгениевной.
            А немного погодя явился и он сам. Но это уже совсем другая история.

Явление второе. Выход героя

            Имеющий уши – да услышит... Хотя, это я уже говорил.
            Ну что, панночка, продолжим?
            Евгений Николаевич родился не в Ташкенте. Ну и что, что в его метриках и паспорте записано именно так. У меня в паспорте и метриках тоже записано, что я родился в Ташкенте. Хотя это совсем не так. Я родился в кузове "полуторки" на дороге примерно посредине между Янгиюлем и Ташкентом возле теперешнего райцентра, а тогдашнего кишлака Уртааул. Сейчас живых людей, могущих подтвердить этот факт, уже не осталось, так что поверь мне на слово. Я это доподлинно знаю не только от твоей бабы Кати, но и от двух моих, можно сказать, повивальных дедок: будущего заместителя директора института, а тогдашнего начальника Баяутской экспедиции Акопа Михайловича Сагиянца и шофёра этой самой "полуторки" дяди Яши Бояджиева. И так как все трое рассказывали примерно одинаково – разница была только в точном месте рождения, в двенадцати километрах от Ташкента или в четырнадцати, это дело можно считать установленным фактом.
            Но я опять отвлёкся. Так вот, твой папа родился не в Ташкенте. Но и не в кузове "полуторки", подобно мне. Он родился в почти нормальном роддоме в туркменском областном центре Мары, который тогда никаким областным центром не был, а был пыльным и грязным городишкой с трёхтысячелетней историей, но без всяких удобств в жизни.
Почему твоя баба Катя поехала рожать туда, хотя жили мы в Ташкенте? В Мары жили её родители, дед Иван и бабуля Наташа. Намаявшись в своё время со мной, теперь твоя баба Катя решила часть забот переложить на плечи бабули Наташи. Прихватив с собой самое необходимое для родов, то есть меня, где-то в конце апреля одна тысяча девятьсот пятьдесят первого (1951) года твоя баба Катя села на поезд "Ташкент-Красноводск" и уже часа через полтора весь плацкартный вагон знал, что мы едем в Мары, чтобы купить мне сестрёнку. Я потом очень долго так и считал, что детей продают только в Мары. Так как на базаре в Ташкенте, рядом с которым мы жили, и куда мы с мамой, твоей бабой Катей ходили по воскресеньям, никаких маленьких детей в корзинках на прилавках я не видел. Огурцы видел. И картошку видел. Даже куриные потрошка, которые твоя баба Катя покупала иногда, чтобы излечить меня от диареи после непомерного употребления немытого зелёного урюка, который мы с Валькой нещадно обрывали с росшего у нас во дворе дерева, даже куриные потрошка видел. А вот маленьких детей не видел. Ни в корзинках, ни без корзинок. Разве только у цыганок, снующих по базару с прикрученными черноглазыми младенцами в поисках очередного дурака, не жалеющего своих трудовых капиталов. Но такую грязную черноокую сестрёнку с загнутым ятаганом вместо носа я не хотел!
Мары встретил нас супертропической жарой, пыльными улицами, сияющей бабулей Наташей и не больно довольным дедом Иваном. Не больно довольным, не потому, что он не любил твою бабу Катю, а потому, что уже тогда догадывался, что, уезжая, она оставит им с бабулей Наташей подарочек в виде меня. А так как кроме меня у них постоянно отирался ещё не пошедший в школу двоюродный брат мой Славка, и вдвоём мы представляли такую гремучую смесь, что дед Иван, уже заранее повесивший свой толстый кожаный ремень на видное место, никак не мог быть уж очень довольным нашим приездом.
            Я думал, что сразу после приезда мы с мамой пойдём на детский базар и будем выбирать сестрёнку. Пришедшие в гости дядя Коля и тётя Надя, Славкины родители, очень веселились по этому поводу, а Славка пугал меня, показав на соседскую девчонку, мою будущую подругу туркменку Гульчехрушку, ещё более грязную, чем цыганская ребятня:
– Вот, у тебя тоже такая же сестрёнка будет! У нас на базаре других не продают!
            С юмором у меня в те времена было туговато, я разревелся, Славка был с позором изгнан из-за общего стола, а меня долго успокаивали. Даже дед Иван достал из видавшего виды кухонного стола леденец в красивой обёртке. И я на глазах у иззавидовавшегося Славки со злорадством запихнул его в рот. А обёртку уже на следующий день подарил Гульчехрушке, ставшей к тому времени моей лучшей подругой. После Вальки, само собой. Я бы ей и леденец подарил, но его в обёртке к тому времени уже не было.
            Меня на детский базар не взяли. Недели через три после нашего приезда в Мары дядя Коля пригнал из своей части, из Сагар-Чага, кишлачка рядом с Марами, где он служил замполитом полка, военный "Виллис", и они укатили с мамой в роддом. С моей мамой. Твоя с тобой ушла в роддом пешком. Это обратно мы с твоим папой привезли тебя на "Москвиче" дяди Серёжи Краснопольского. Потому что мой "Москвич", видимо зная, кого ему придётся везти, к тому дню благоразумно сломался. Всего за два дня до этого.
            Но я опять отвлёкся.
            Всю неделю между отъездом твоей бабы Кати и рождением твоего папы я маялся в ожидании и удивлялся, почему сестрёнку выбирают так долго. Ведь даже мясо на базаре мама выбирала гораздо быстрее! А мясо в нашем совсем не богатом в то время семействе было далеко не каждый день. Наконец под вечер, как сейчас помню, было 19-тое июня, и жара стояла такая, что пришедший уже с работы дед Иван ходил по двору голый по пояс, так вот, под вечер приехал радостный дядя Коля, для начала перехватил меня на улице у ворот и конфиденциально сообщил, что с покупкой сестрёнки ничего не получилось, когда подошла мамина очередь, всех девочек уже разобрали, и теперь у меня есть братик Женька. Я пришёл в неистовство. Я ругался и плакал, я говорил, что всё это потому, что меня на детский базар не взяли, что если бы я был там, я бы им рассказал, как мы все хотим мне сестрёнку, что никакого братишку Женьку мне не надо, и пусть мама отдаст его обратно и подождёт, пока привезут девочек! Меня успокоил, как ни странно, дед Иван. Он сказал, что братишка – это тоже очень хорошо, что вот у него, деда Ивана, вообще никаких братишек и сестрёнок нет, так что он и от братишки не отказался бы. Так что пусть мама Женьку никуда не отдаёт, а везёт его домой. Потому что он, конечно же, очень хороший. Потом, правда, дед Иван разбавил это горькой пилюлей: - Не то, что вы со Славкой! – добавил он.
            На следующий день дядя Коля повёз весь наш табор – бабулю Наташу, деда Ивана, тётю Надю и нас со Славкой в роддом. Я думал, что это будет такой большой базар, типа нашего Паркентского в Ташкенте, только аккуратный и чистый, с длинными прилавками, на которых стоят аккуратные корзинки с завёрнутыми в свёртки младенцами, как на открытке, которую мы с бабулей Наташей готовили маме к возвращению из роддома. А это оказался обычный длинный барак типа базы "Сельхозснаба", где дед Иван работал заместителем начальника, и я подумал, что детей там, наверное, не продают, а распределяют и получают по разнарядке, как запчасти для сельхозтехники у деда.
            Роддом располагался за городом в окружении большого фруктового сада. В отличие от города здесь было не пыльно и довольно прохладно. Внутрь нас не пустили. Мы дружно собрались под окном и на моё звонкое "Мама!" в окно высунулись несколько голов одновременно, и кто-то из них закричал: – Катя! Это к тебе! Наших здесь нет!
Оказывается, твоя баба Катя как раз кормила твоего папу. Она тут же подскочила к окну и показала нам довольную улыбающуюся красноватую рожицу. Я вздохнул с облегчением: никаких раскосых чёрных глаз и ятагана между ними у братишки не было.
            У меня оставалась надежда, что всё наше семейство меня просто разыгрывает. Что, когда мама вернётся из роддома, мне скажут, наконец, что у меня, всё-таки, сестрёнка. Даже когда на следующий день мы пошли с бабулей Наташей на почту давать папе телеграмму, я всё ещё надеялся. А так как бабуля Наташа почему-то не стала читать, что она там на бланке написала, то я и расценил это, как намерение скрыть от меня истинное положение дел. Зачем всё это моему семейству нужно, такой вопрос я не ставил.
            Рассеялось всё через три дня, когда мама, твоя баба Катя, вернулась из роддома домой. Вернулась сама, потому что дядю Колю срочно отправили на какие-то ученья. Время было ещё послевоенное и ученья у дяди Коли были часто.
Твоя баба Катя приехала неожиданно, дед Иван был на работе, мы со Славкой гоняли где-то на улице, дома была только бабуля Наташа. Славка, проголодавшись и не желая прерывать игру в чижика с соседскими пацанами, послал меня за куском чурека. Я прибежал домой и обалдел, увидев во дворе маму. На кухонном столе лежал полуразвёрнутый свёрток с твоим папой. Мама подвела меня к нему, показала: – Вот он какой, Евгений Николаевич! – и подняла дитятку над головой. Мало того, что я тут же убедился, что у меня действительно братишка – а чем братишка отличается от сестрёнки, я к тому времени уже знал – так он ещё и обделал меня из этого самого отличия!
            Ну, что ты смеёшься опять?! Это было не так уж приятно и понравился мне твой папа уже значительно позже. Но это уже совсем другая история.

Явление третье. Нравоучение

            Ну что, панночка, ты не устала? Продолжим?
            Первые девять лет моей жизни и шесть лет жизни твоего папы мы вместе жили очень мало. Так почему-то получалось, что мама, твоя баба Катя, сдавала нас бабуле Наташе по очереди: когда твой папа был с бабой Катей, я жил в Марах у бабули Наташи. И, соответственно, наоборот. Видимо, вместе мы представляли уж слишком гремучую смесь!
Поначалу, отсидев положенные по тому времени послеродовые два месяца, наша с твоим папой мама прихватила его, то есть твоего папу, и уехала в Ташкент. Меня она с собой не взяла. Почему? Да, кто его знает, почему. Видимо, уже тогда догадывалась, что ничего хорошего из этого не получится!
            Что ты говоришь? Я был отпетым хулиганом?
            Да нет! По моим понятиям, я был вполне благопристойным молодым человеком. Правда, на всякие выдумки гораздым. А, кроме того, как я тебе уже говорил, папа твой поначалу мне очень не понравился. Мало того, что он окатил меня из своего краника при первом же появлении, так и всё внимание в доме почему-то переключилось от меня к нему.
           Конечно, то вкусненькое, что приносилось с базара, в первую очередь доставалось мне, ему этого пока было просто нельзя. Но всё равно, носились все с ним, как с писаной торбой! Мама возилась с ним постоянно, то перепелёнывала его, то убаюкивала, напевая колыбельные, которые когда-то пела мне, то – вообще неслыханное дело! – кормила его грудью. Дядя Коля и тётя Надя, когда приходили в гости, теперь тоже в первую очередь лезли смотреть на него. А меня как будто и не было! Да и Славка все свои ехидинки стал отправлять в его, а не в мою, как раньше, сторону. Бабуля Наташа гоняла меня от его кроватки, когда я уж очень надолго задерживался там – как бы чего не вышло! Даже не особенно сентиментальный дед Иван, и тот сюсюкался с ним, показывая козу и щекоча его голое пузо. А мне в лучшем случае, если я за день не успевал что-нибудь учудить, дарил леденец. Но это бывало редко.
Как ты думаешь, могло мне такое понравиться?
            Но я отвлёкся.
            В тот раз у деда Ивана и бабули Наташи я задержался не так уж надолго – на год. А потом меня отправили в Ташкент – я чуть не спалил наше кухонное хозяйство.
            Тут надо немного задержаться и рассказать, где и как мы жили.
            Наш двор располагался в паре сотен метров от старогородского базара, за мостом через Мургаб*, по узенькому тупичку, в самом его конце. У нас был домик на три комнаты – одной проходной гостиной и двумя спальнями, выходившими в неё. При домике был очень большой по тогдашним моим меркам двор с сараями и хлевом вдоль дырявого забора. За забором жила моя лучшая подруга Гульчехрушка. Территория вдоль этого забора была совместным нашим с ней владением и мы постоянно пропадали там. Но это другая история и я опять отвлёкся.
            Так вот. Посредине двора располагалась отдельная кухня с большой русской печкой вдоль дальней стенки и деревянным столбом посредине. Столб, как колонна, поддерживал крышу и служил вешалкой для кухонных полотенец. Когда мы с Гульчехрушкой не играли на своей территории, мы торчали на этой кухне.
            Как-то следующим после маминого с твоим папой отъезда летом дед Иван был на работе, а бабуля Наташа сделала весьма опрометчивый шаг – ушла на базар и оставила меня одного. Наверное, ушла ненадолго. Иначе она меня одного не оставила бы. Нельзя было меня одного надолго оставлять. Но мне хватило и этого небольшого времени, которого её не было.
            Не знаю, что нас с Гульчехрушкой занесло на кухню на этот раз – до этого мы спокойно строили свой город за сараями. Наверное, недомерки-бесенята наблюдают за нами постоянно и только и ждут удобного случая, когда их маленькие поднадзорные остаются одни, чтобы подсунуть какую-нибудь пакость. Так или иначе, мы оказались на кухне. Бабули Наташи не было дома, полотенца, как и положено, висели на столбе, а на печке, тоже, как всегда, лежал коробок спичек.
            Конечно, по тогдашнему моему росту достать до полотенец я не мог. Чтобы дотянуться до них, мне пришлось придвинуть к столбу табуретку и взгромоздиться на неё. А потом зажигать спички, подносить к бахроме по канту самого большого полотенца – до других я просто не доставал – и смотреть, как весёлые огненные струйки бегут по ворсу под потолок и гаснут, оставляя тёмные полосы. Бахрому я тут же задувал, не давая разгораться. А Гульчехрушка радостно хлопала в ладоши и требовала ещё.
            Как ты думаешь, нормальным детям может прийти в голову такое занятие? Может четырёхлетний пацан сам придумать поджигать полотенца, висящие на сухом деревянном столбе, да ещё и к тому же, залезть на табуретку, чтобы дотянуться до них?! Что ты говоришь? Что я же до этого додумался?! Ну да, ну да.
            В общем, в самый критический момент, когда бахрома почему-то не погасла с первого раза и я потянулся повыше, чтобы уже задуть её с близкого расстояния, табуретка опрокинулась. Я полетел вниз, а полотенце продолжало гореть. Мы перепугались. Мы заметались по кухне. Гульчехрушка принялась голосить, я тоже. Достать горящее полотенце руками мы не могли, хотя я, не переставая орать, и подпрыгнул пару раз. У меня хватило ума выскочить во двор, прихватить достаточно длинную и достаточно лёгкую палку, чтобы дотянуться до горящих полотенец – а они к тому времени горели уже все, и скинуть их вниз. Гульчехрушка, неистово вопя, крутилась рядом, но, слава Богу, полотенца не попали на неё.
            Полотенца мы выбросили во двор, и они весело догорали там. Но того времени, что они горели на столбе, оказалось достаточно, чтобы разжечь и его. Было лето, стояла жара за сорок градусов, а столб был сухой, сосновый и разгорелся хорошо.
            Наверное, наша кухня так и сгорела бы. А может быть и мы вместе с ней, почему-то мы не торопились бежать от огня подальше. Но на наше счастье дома оказалась тётя Мотя, соседка, живущая напротив, через тупичок. Она прибежала на наши вопли, не растерялась, схватила ведро и залила горящий столб – благо, вода для полива огорода всегда была в большущей бочке прямо рядом с кухней – дед Иван наполнял её из колодца каждое утро вместо зарядки. Эта бочка, кстати, была вторым моим врагом в тогдашней жизни. Потому что поливать огород бабуля Наташа впрягала меня – Славка, мой двоюродный брат и старший её внук по совместительству, к этому моменту почему-то успевал смыться.
            Что ты спрашиваешь? Кто был первым? Кем первым? А, врагом первым?! Первым и злейшим моим врагом был наш петух Каська. Касьян, то есть. Он уж больно громко горланил по утрам, когда ещё совсем не хотелось просыпаться. А кромке того у меня на штанах была дырка на самом неудобном месте, так Каська вечно норовил подкрасться сзади и пребольно клюнуть туда.
            Ну что ты смеёшься?! Я потом даже сидеть нормально не мог!
За устроенный пожар я был крепко выпорот вернувшимся вечером с работы дедом Иваном, а ещё через неделю бабуля Наташа посадила меня на поезд "Красноводск-Ташкент" и отправила жить дальше у мамы. То есть, у твоей бабы Кати.
Как это, посадила и отправила? Да вот так. Посадила и отправила. Одного. Четырёхлетнего. Договорилась с какой-то попутчицей, ехавшей до Ташкента, вручила меня ей с просьбой передать меня встречающей в Ташкенте маме. Как обычную посылку. Правда, весьма хлопотную посылку. Несмотря на строгий наказ говорить всем, что это моя мама, я, естественно, вслух и при всех говорил, что, да, это и есть моя мама. А потом каждому в вагоне, включая и проводниц, убеждённо растолковывал, что никакая это не мама! Мама меня ждёт в Ташкенте! А это совсем чужая тётя! Но это большой секрет!
            Что, "разве так можно"? Открывать секреты? Ах, отправлять четырёхлетнего ребёнка одного с чужим человеком? Как видишь, тогда было можно. Тогда было совсем другое время. Да и ничего со мной не случилось. Довезли и передали из рук вы руки.
            Ну да ладно.
            В Ташкенте оказалось, что пока я жил у бабули Наташи, папе с мамой дали новую квартиру. В самом центре города, на Кафанова. Это улица такая была, Кафанова. Сейчас на месте этой улицы жилой массив, Ц-1. Или Ц-2, я точно не знаю. Правда, в то время считалось, что мы живём довольно далеко от центра – нам до Цветного Фонтана, что у театра Навои, надо было целых двадцать минут пешком идти. Это сейчас от моего ТТЗ до дальнего конца Сергелей полтора часа на машине ехать надо. А тогда город маленький был. Компактный.
            У нас был довольно большой двор, общий на три семьи, в глубине которого буквой "П" располагался длинный, на всю ширину двора одноэтажный дом с тремя дверями, выходившими во двор. В отличие от домика на Паркентской, здесь у нас было две комнаты. Вернее, одна комната, где жили папа с мамой и твой папа, естественно. И проходная, довольно широкая прихожая, где стоял старинный сундук, подаренный маме, то есть, твоей бабе Кате, её мамой, бабулей Наташей. А той – мамой деда Ивана Евдокией Семёновной. Может быть, ты этот сундук и не помнишь, но ты на нём тоже играла, когда тебя привозили в гости к бабе Кате. Твой двоюродный брат Сашка лет до двенадцати считал, что баба Катя хранит в нём сокровища – уж слишком он был похож на пиратские сундуки, веками лежащие на дне океана на потопленных пиратами кораблях.
            Но я снова отвлёкся.
            Так вот, на этом самом сундуке меня и поселили жить. Это была чудовищная дискриминация! До этого я жил в одной комнате с мамой и папой, спал в своей кроватке, которую теперь у меня отобрали и отдали твоему папе. Обижен я был страшно и первое время в знак протеста, как только папа с мамой затихали в своей комнате, стаскивал постель с сундука и ложился на пол, прямо под дверь в их комнату. Потом это прошло.
            В отличие от меня, с твоим папой баба Катя первые два года сидела дома. Тогда декретный отпуск давали на два года. Управлялась она с нами довольно успешно. Если не считать мелких казусов, конечно.
            С двух сторон наш двор от соседних дворов отделяли глинобитные дувалы. На них было очень удобно вырезать горные дороги с крутыми подъёмами, по которым можно было водить миниатюрную игрушечную "полуторку", единственную не самодельную игрушку, имевшуюся у меня в то время. Как ездила экспедиционная полуторка на Пархаре, в таджикских горах, где работал мой папа и куда мы с мамой приезжали его навестить. Вернее даже, не приезжали, а прилетали. На допотопном фанерном "У-2", в тесной кабинке позади пилота.
Я подолгу самозабвенно строил эти дороги, приспособив для этого дела потерянный мамой на огороде и припрятанный мной ножик. А твой папа мог обычной палкой в считанные минуты уничтожить все мои труды. И приводило это к тому, что я устраивал ему трёпку, а потом уже получал такую же трёпку от мамы. Чтобы не распускал руки. Но это были мелочи.
            Надо сказать, твой папа в те времена был весьма вредным и привередливым малым. Что не по нему, закатывал скандал и бежал жаловаться. На меня, естественно. Потому как не по нему обычно бывало только со мной. Говорить он тогда ещё особенно не умел – всё-таки было ему чуть больше года – но бегать уже умел. И жаловаться тоже. Мне за его обиды попадало, всё-таки, я старший и мне надлежало уступать. Но довольно часто попадало и зря, потому как были вещи, которые он собирался сделать, но делать которые было нельзя. Например, залезать на сруб колодца, чтобы увидеть, как расходятся в темноте круги по воде, если туда бросить камешек. Или ходить к соседскому винограднику, росшему у противоположенного моему – дорожному – забора, чтобы попробовать виноград на вкус. Или пытаться залезть на пятидесятилетнюю орешину, росшую в нашем дворе почти у ворот. На которую я, кстати, лазил постоянно. Или пытаться достать папину бритву.
            Вот с этой бритвой и приключилась очень неприятная история.
            Была уже поздняя осень, видимо, во дворе было довольно прохладно, потому что мы играли в доме, в большой комнате. Мама, твоя баба Катя, стирала в прихожей, там хватало места и на мой сундук, и на корыто. На какое корыто? В котором стирают. Вернее, стирали в то время. Ванны никакой у нас не было, стиральные машины ещё тоже не появились, вот и стирала она в корыте. В котором и нас с твоим папой купала, кстати.
            Но я не об этом. Так вот. Мы играли с твоим папой вдвоём. То есть, играл, в основном я. А он пытался отобрать у меня игрушку, ту же игрушечную полуторку, чтобы забросить её куда-нибудь подальше. А потом стал пытаться достать с подоконника папину бритву.
            Это была не простая бритва. Её, трофейную, привёз с войны дядька Володька, мамин братишка. И потом подарил папе. На их с мамой свадьбу. Бритва лежала в красивом чёрном футляре, отделанном внутри лоснящимся малиновым бархатом, и сама была очень красивая, с костяной ручкой, в вензелях и узорах, с вороненым лезвием. Когда папа брился, мы заворожено смотрели и на футляр, и на саму бритву, с восторгом слушая, как она с лёгким свистом скользит по широкому ремню, когда папа правит её.
            Бритву было трогать нельзя. Кроме того, что это была папина драгоценность, об неё можно было порезаться. На поднятый мной шум зашла мама и переложила бритву на буфет. И сразу вышла – ей было не до нас, надо было достирывать.
            Твой папа, понятно, не успокоился. Он тянулся к буфету, даже подтянул к нему табуретку, хотя та и была совсем не лёгонькая. По крайней мере ты в таком же возрасте сдвинуть её не могла. Я пытался ему объяснить, что это нельзя, что бритва, это совсем не игрушка. Но он и слушать ничего не хотел, залез на табуретку, тянулся за красивым футляром, готовился закатить скандал и требовал: – "Дай!" Уж это-то слово он выговаривал чётко и громко. И я решил наглядно показать ему, почему бритву трогать нельзя. Наверное, уже тогда я придерживался самых радикальных методов в воспитании.
            Я уже говорил про бесенят, которые только и ждут, чтобы направить нас на какое-нибудь пакостное дело. Так вот я согнал твоего папу с табуретки, залез на неё сам, до бритвы, понятное дело, не достал, перебрался с табуретки на крышку нижней тумбы, умудрившись не грохнуться при этом – даром, что ли, потом альпинистом стал! – достал бритву и таким же путём спустился обратно. Естественно, то, что я уже способен на такой подвиг, мама даже и представить не могла. Иначе просто убрала бы бритву подальше.
            Твой папа пытался отобрать у меня коробочку, но я не дал. А достал бритву, раскрыл её и, приговаривая: – Так делать нельзя! – провёл бритвой по его запястью.
            Всё-таки, есть меня какой-то ангел-хранитель! Я не достал до вен какие-то пол миллиметра. Хотя, конечно, бритва – это не ножик. Даже моего небольшого нажима хватило, чтобы рассечь кожу и верхнюю подкожную прослойку. Наверное, это было даже не больно. Потому что твой папа даже не закричал. И не испугался. Он просто с интересом будущего исследователя смотрел, как красивое лезвие тонет в его руке, как раскрывается рассечённая плоть и наливается кровью рана. Закричал я. Ну а потом уже и он, глядя на меня.
            Мама тут же влетела в комнату, увидела у меня в руках бритву, рассечённое запястье твоего папы и лужу крови на полу. Наверное, у неё были стальные нервы. Она не запаниковала, не ударилась в истерику. А осторожно забрала у меня бритву, положила её в футляр и убрала снова на буфет. А потом наскоро перевязала раненную руку, одела твоего папу, сдала меня на временный присмотр соседской девчонке Оле, которой тогда было лет десять, и уехала в больницу.
            В больнице твоему папе наложили восемь швов и порадовались, что бритва не достала до вен. Конечно, тогда я считать ещё не умел и количество швов на ручонке твоего папы сосчитать не мог. Но на всю жизнь запомнил, как мама, видимо для того, чтобы я глубже осознал всю пагубность моей никчемной жизни, показывала мне эти швы и вслух считала каждый из них.
            Именно тогда я впервые в жизни испугался за другого человека гораздо больше, чем за себя. И стал относиться к твоему папе совершенно по-другому. Но это уже совершенно другая история.

* - Мургаб - речка на границе Афганистана и Ирана, в низовьях протекающая по Туркмении, не берегу которой располагается город Мары.


          
Автор: Виктор Игнатиков / Дата: 16.08.2015

Анкета

Несколько сведений о моих биографических данных.

      1. Фамилия – Игнатиков.
      По поводу фамилии знаю из рассказов отца, что ещё в петровские времена в родное их село Чеботовичи, что рядом с Уваровичами под Гомелем в Беларуси, пришёл со Смоленщины – там даже хуторок есть такой, Игнатково, – кузнец Игнат – детина под два метра ростом, косая сажень в плечах. Односельчане чужака приняли – ещё бы, кузнеца, да не принять! – и со свойственным моей исторической родне юмором сократили его из Игната в Игнатика, ма-аленького такого, двухметрового Игнатика. Отсюда и пошли быть по миру все, какие ни на есть Игнатиковы. Уж не знаю, есть ли в Чеботовичах Кузнецовы или Ковалёвы, Коваленки, но если есть, то это тоже от него.
      
        2. Имя – Виктор.
        3. Отчество – Николаевич.
        Виктор по латыни – Победитель. Николай – Непобедимый. Виктор Николаевич - Победитель Непобедимых. Дилемма. Парадокс. Если они Непобедимые, то какой же он Победитель.  А если он Победитель, то какие они Непобедимые? Нонсенс. Другое дело – Николай Викторович, Непобедимый Победитель. Всё на месте, всё правильно. А у меня… Может быть, поэтому вся жизнь моя состоит из парадоксов и нонсенсов?
      
        4. Дата рождения – 1 марта 1948 года.
        Дата достойная. Прежде всего это первый весенний день, первомартовский день. Отсюда и я весь из себя первомартовский. С одной стороны ещё зимний, рассудком и дотошностью учёного, привыкшего раскладывать всё по полочкам, вгрызаться в самую суть, схватывая её на лету – это уже, пожалуй, от весны. А с другой стороны – взбалмошный и непостоянный, как весенняя погода, вечный бродяга, не умеющий и не хотящий оставаться на одном насиженном месте, гоняющий по свету, как весенний ветер, не терпящий застоя в жизни, в работе, в любви, во всём.
       Чем ещё, кроме моего рождения, конечно, знаменит этот день?
       В Исландии, скажем, это День Пива. Пиво я люблю. Хотя, по техническим причинам (три инфаркта и необузданность натуры, желание не прекращать приятно начатое и стремление довести любое дело до логического конца, а логический конец любого возлияния – это диспут на темы любви и дружбы типа «Вася, ты меня уважаешь?!» и полуночное сидение на скамейке перед своим подъездом с носом, расквашенным о некстати подвернувшийся по ходу арык), так вот, по техническим причинам не потребляю ничего, кроме чая и кофе уже шесть лет пять месяцев и  пять дней.
       В России же, в отличие от Исландии, день пива, это каждый день кроме 31 декабря, и россияне на первое марта назначили День кошек. Почему-то именно день кошек. Хотя больше подошел бы день котов. Мартовских. И даже первомартовских. Голодных вынужденным зимним воздержанием и готовых перетрахать всё, что попадёт под руку. Вернее, под лапу. А ещё вернее, под… Ладно, это пропустим. В общем, таких, как я.
       Не повезло. Вот, скажем, 1 июня – День защиты детей. 1 сентября – День Знаний. Или 1 октября – День учителя. А у меня – день кошек. Да…
      
       5. Место рождения – город Ташкент.
       Это так в метриках. И в паспорте. На самом деле это вопрос спорный. Акоп Михалыч Сагиянц, светлая ему память, бывший в те времена начальником Голодностепской экспедиции, а в последствии ставший зам дир по тылу славного института «СРЕДАЗГИПРОВОДХЛОПОК», утверждал, что родился я на кузове задрипанной списанной с армейской службы «полуторки» где-то возле кишлака Уртааул, что на старой Янгиюльской дороге, в двенадцати километрах от Ташкента, ближе к нему. Дядя Яша же Бояджиев, пусть земля ему будет пухом, шофёр этой самой «полуторки», наоборот, говорил, что этот замечательный факт случился в четырнадцати километрах от Ташкента, то есть, не доезжая кишлака Уртааул, если ехать со стороны Янгиюля. Одно остаётся бесспорным – родился я не совсем в Ташкенте, в Ташкент меня привезли уже готовенького, и названные достойные люди были у матери повивальными бабками. Или дедками, если хотите.
       Ничего странного с путаницей тут нет. У моего братишки Женьки, Евгения Николаевича, тоже светлая ему память, в свидетельстве о рождении так же был записан Ташкент, хотя родился он вообще в туркменских Марах. И он, таким образом, Игнатиков Евгений Николаевич-Оглы.
      
       6. Национальность – белорус.
       Это тоже по паспорту. Отец у меня белорус. Настоящий. Он даже до конца жизни язык белорусский помнил, хотя уехал со своей исторической родины четырнадцатилетним парнишкой в Свердловск учиться в горном техникуме.
       Мать – украинка. Хотя тоже, как и я, скорее этническая. Из села Марьяновка, что под Шиловичами Одесской тогда ещё губернии (не путать с остальными пятью Марьяновками, разбросанными по разным районам Приодессщины, слаба, видно, была фантазия у предков). Непоседливый дед Иван сорвал из Марьяновки всё семейство, когда матери было четыре года. Языка украинского мать не помнила, песни задушевные пела только в хоре под праздничную рюмочку, певучим украинским голосом не обладала, да и вообще ничего особо украинского в себе не имела. Хотя я, при необходимости, могу считать, что я местами хохол.
       Со стороны отца в роду были поляки, со стороны матери – турки, даже дедова фамилия была – Турчак, а кого на Незалежной турчаками кличут, известно.
       В паспорте, в графе «Nationality» записано «Uzbekistan», узбек, то есть. А учитывая, что пращур в своё время родился на Смоленщине, русская кровь во мне тоже имеется. Вот и думайте, кто я есть. Конгломерат. Дружба народов. Ничего, мирно уживаются. Потягивают горилку в перемешку с араком, анекдоты рассказывают, про хохлов, в основном. Ну, и про чукчей, понятно. Хотя чукчей в роду у меня уж точно не было. Правда, бывает, во мне турок с поляком схлестнутся – вот тут уже спасайся, кто может! Поляк гордыню свою выказывает, гонор свой, шляхтич чёртов. А турок темперамент проявляет. Лезут оба в драку, в общем. Никакие русские-хохлы-белорусы-узбеки разнять не могут! Такой раздрай в организме случается – туши свет! Раньше, пока можно было, только водка и спасала! Зальюсь, до них тоже дойдёт, естественно, наорутся, отоспятся, и вроде бы, успокоятся. Теперь водки нельзя. Но и эти, что во мне сидят, постарше стали, поумнее, помудрее, даже. В драку не лезут, так, словами обходятся. Всякими.

       7. Родной язык – русский.
       На нём думаю, на нём пишу. На нём говорю. На 99 процентов. Ещё на 99 сотых процента – на узбекском, в основном, на базаре. Я – на узбекском, а мне в ответ – на русском. Такое вот взаимопроникновение языков. Конгломерация. Остальная сотая процента – английский. «Exсusеmy, my English very-very bed», но если что-то перевести надо, случается и такое, со словарём справляюсь. Всё-таки, настойчивость Магиры Мухамеджановны, нашей школьной англичанки, да институтские тысячи, в мучениях сдаваемые, да кандидатский минимум до сих пор не забываются.
       А кроме того, спросить, скажем, «шпрейхен зи дойч?» или, там, «по мови бачишь?» могу на языках пятнадцати. Полиглот. Как в анекдоте: две бабульки у подъезда сидят, а из окон первого этажа – трам-тарарам! Одна другой: – Слышь, Матрёна, Петрович, грамотный какой, жену на пятнадцати языках материт!

       8. Семейное положение – холост.
       Уже холост. Одиннадцать лет как. Супруга, Анаида Игнатикова, с любимой тёщей, дай Бог им обеим здоровья, проживает в Москве. Уже шесть лет и четыре месяца. Дети тоже там. И снохи. И внуки. Дмитрий Александрович, семи с половиной лет. И Роман Алексеевич, одиннадцати месяцев. Хорошие хлопцы.
       Звоню:
    – Димочка, ты чем занимаешься?
    – В садик хожу! А ещё на английский. И на музыку. И на уй-шу к папе.
    – А когда же ты  играешь?
    – Дед, мне играть некогда! Всё! Кончилось детство золотое!
       И ещё звоню:
    – Димочка, ты как там живёшь?
    – Хорошо живу! Дед, ко мне друг пришёл, мне некогда, я тебе потом позвоню.
       Вот так.
       Дети, Александр Викторович и Алексей Викторович, тоже люди занятые, лишние разговоры рассусоливать им тоже некогда.
       Ну, да про себя они пусть сами пишут. Если захотят, конечно. И найдут на это время.
       Кроме них – любимая племянница, паненка Илонка, семнадцатилетняя прелестница, вторая Игнатикова на весь Ташкент. Вредная, как полячка и турчанка, вместе взятые. Белоруска, одним словом. Единственная в семье католичка. Вслед за своей бабушкой, братишкиной тёщей Ириной Николаевной, пусть ей земля будет пухом.

       9. Вероисповедание – атеист. Не воинствующий, к чужому выбору  отношусь  ровно – его дело, его воля. Когда надо – православный атеист. Когда надо – католический. При случае перекреститься могу как справа налево, так и слева направо. Когда надо – атеист-мусульманин.
    – Виктор Николаевич, – это сотрудницы, девочки-узбечки, – Виктор Николаевич, а вы почему к пАсхе куличи не принесли? Все приносят, а вы нет!
    – Ий-е, кизимлар! Кандай пасхА?! Ман турк ман, мусульман ман, кандай кулыч? Ман ош севаман! Сизлар хам севаман!* – что в вольном переводе звучит как «Отвалите, я же мусульманин! Какие куличи? Пойдёмте, лучше, плов поедим!»
       Чего в моём прейскуранте нет, так это иудаизма. Бог не дал еврейской крови. Несмотря на то, что третья часть белорусов – евреи. Хотя в детях она есть. По материнской линии – у жены дед со стороны тёщи был еврей.

* – Эх, девочки! Какая пасха? Я же турок, мусульманин, какие куличи? Я плов люблю! И вас тоже люблю! (узб.)

       10. Отношение к воинской службе – сержант запаса, военный строитель.
       Ну, конечно же, сержант. Хохол без лычки – что справка без печати!
       В тринадцатых помощниках генерала, то бишь рядовых – самое почётное звание воинское! – пребывал два с половиной месяца, в ефрейторах – два. И правильно. Лучше иметь дочь – проститутку, чем сына – ефрейтора!
       Служил на Алтае, на курорте Белокуриха. Когда нас везли только, мы спрашивали, куда направляемся. И на ответ сержанта Мишки из старослужащих – на курорт, мол, ржали: ещё бы! Хорошо не на каторгу!
       Девочки мои, Наташка, Оленька! Помните еще вашего сержантика!
       Оленька , золотце! В жизни не забуду твой вопрос при знакомстве: – А вы, простите, в каком чине служите? – у меня тогда от удивления не только глаза, чуть пуговицы не поотскакивали! А что, когда я был рядовым, мои поцелуи были не такими жаркими, как те, что дарил тебе сержантом?
       Наташенька, какие песни ты пела. Помнишь ночь после свадьбы друга моего и сослуживца Валерки Кандрина? Ты всю солому из причёски вычесала? А другие наши ночи?!
       Эх, время, время…
       Белокуриха. Мы этот самый курорт, а так же посёлок, и строили. Как солдаты и рабочие. Электрики. Сантехники-монтажники. Или плотники-бетонщики.
       Старший инженер почвовед-мелиоратор Игнатиков, не отрываясь от армейской службы, освоил смежную профессию плотника-бетонщика второго разряда. Как звучит! Правда, имеющееся наличие незаконченного к тому времени высшего образования и должности старшего инженера на гражданке сразу же вывели меня в бригадиры, командиры первого отделения первого взвода. Командир первого отделения совершенно автоматически становился заместителем командира взвода. Вот так, сразу после принятия присяги я выбился в местное начальство.
      Впрочем, наметки командиров я, в некотором роде, оправдал. Уже в первый месяц опыт работы начальником отряда в научной мелиоративной партии в Каршах, белорусская сметка и хорошее хохлянское жлобство на пользу дела позволили мне закрыть наряды по 4,56 на каждого солдата-работника в день. В других отделениях было по 2, 00 –  2,50. И пока меня из бригадиров не перевели в мастера, а потом и в прорабы, наше отделение, а за счет него и наш взвод, всегда были впереди. Да и потом я помогал сменившему меня Валерке Анисимову, дай  Бог ему здоровья, мы до сих пор общаемся, а за ним, когда его забрали командиром комендантского отделения, и Фархаду Алиеву, одному из немногих бакинцев, служивших в нашей роте. Фархад, Мехманчик, дорогие мои друзья, если вы вдруг прочтёте это, откликнитесь, раскидала нас жизнь по разным государствам!

      11. Образование – законченное высшее, незаконченная аспирантура.
А кроме того законченное начальное в 49-той ташкентской школе.
      Азамат, Витька, вспомните нашу удалую троицу! Весь переулок был наш!
Девочки, Верочка, Светочка! Галка, завитушка, любовь моя незабываемая, вспомни своего Верблюда!
      А потом и законченное среднее. Уже в 150-той школе. Мы до сих пор – самые лучшие друзья, даже несмотря на то, что живём чуть ли не в разных концах бывшего Союза и мира. Низкий поклон Вам, друзья мои и подруги. Вам, помогшим узнать эту жизнь, помогшим познать радости настоящей дружбы и первой большой настоящей любви, остающейся такою и по сей день!
      Привет вам, ребята!
      Игорёшка, слава Богу, мы созваниваемся чуть не два раза в месяц. Там против тебя ещё джихад не начали из сектора Газа?
      Валерка, Зухрутдин и Женька – мы вообще до сих пор здесь и видеться можем чуть не каждый день. При желании, конечно.
      Яшенька, светлая тебе память, рано ты нас оставил.
      Жанночка, любовь моя на всю жизнь! Как мне забыть, как ты приложилась к моей щёчке! Да не губами, а ручкой! При всём классе! Мы с тобой уже даже не помним, за что это было, но разве забудешь, как ты сразу остыла и стушевалась, а я вовсю старался делать вид, что ничего не произошло!
      Наташка, подруга и тоже любовь, как я тебе писал в поздравлении, с 11 января по 10 июня 1960 года – смотри, это целых пять месяцев! В пятом-то классе да при моём-то непостоянстве!
      Танечка, вечная ты наша староста! Слава Богу, с тобой мы тоже общаемся постоянно. Дай Бог тебе терпения справляться со своей бухгалтерией, со своим не всегда умным начальством и своим не всегда послушным сыном.
      И ещё Танечка, бедная девочка моя, пролившая немало горьких слёз над моими тетрадками, где были стихи другим девчонкам, а о тебе не было ни слова! Борька говорил, что общается с тобой. Я бы тоже с удовольствием пообщался, повспоминали бы, посмеялись!
      Светочка, шведка ты наша, хорошо, через Зухритдина с нами связываешься!  Какой чёрт занёс тебя в Скандинавию?    
      Борька, слава Богу, ты у нас бываешь, видимся относительно часто. Хотя, хотелось бы и почаще. Борька, могущий прийти на выручку, когда, кажется, уже никто помочь не может!
      Юра, чемпион ты наш. Мягкий и мужественный, податливый и упрямый, настойчивый, самый сильный в классе. Человечек, которого не смогли сломать ни слава, ни забвение. Успехов тебе!
      Толик, друг, ты от нас через Борьку приветы получаешь, мира тебе и здоровья.
      Тахир, знаем о твоей беде и печалимся вместе с тобой. Мужества тебе!
      Ирка, дорогая ты наша Ирина Александровна! Спасибо тебе за талант твой, за таких замечательных гимнасток, особенно за Оленьку Корбут! До сих пор вспоминаю с восхищением, как она блистала на ковре, на снарядах!
      Далёкие годы, школьные годы, лучшие годы детства.
      И ещё самые лучшие годы – годы студенческие. И потому у меня они растянулись на четырнадцать лет! У меня в дипломе так и написано – поступил в 1966 и закончил в 1980 году. Да-а-а!
      Друзья мои и подруги, сокурсники и сокурсницы! Где вы сейчас?
      Аллочка, девочка моя! Солнышко, помнишь балкон маминого кинотеатра? А как ты стояла в сторонке и тихо ревновала, когда мы встретили случайно Жанку?
      Марьям Михайловна! Марочка! Ау-у!!!
            Малютка-Мара – чудо-ангел,
            Небесной розы лепесток.
            Её глаза, как бриллианты,
            И в каждом – дивный огонёк,
            И голосок её порою
            Бывает сладок, словно мёд!

            Попробуй я сказать другое,
            Она мне голову сорвёт!

       Каково, а? С каким восторгом ты приняла эти слова?! И как только у меня голова целой осталась?!
       Анвар, Мишка, вспоминайте наши посиделки в Яме и на Поплавке! И овацию, которую вы мне устроили на защите диплома!
       Ниночка, красавица, мне век не забыть твоего поцелуя, когда ты с блеском сдала экзамен, бросив небрежно: – Помоги! Мне вот здесь немного непонятно!  –  и это, даже не заглядывая в билет! И я-таки помог и ты сдала и расцеловала меня, и это через пол часа после знакомства! И твоих слёз на моём плече не забыть, когда весь кошмар твоей учёбы подошел к концу!
       И совершенно сумасшедшая бессонная ночь после того, как я принёс на подпись готовый диплом, и завкафедрой ПГС незабвенная Нина Степановна Асанова, глядя на меня поверх очков, вдруг выдала с округлившимися глазами: – Мила-ай! Ты что же натворил! Это же отменённая серия! Забирай свою макулатуру, иди к руководителю, и решайте, что делать!
       И моя мольба не переносить защиту, которая должна была состояться – и состоялась-таки – через три дня после этого, и обещание всё исправить.
       И наш адский труд, когда мы вдвоем с женой за двадцать три часа переделали полностью четыре строительных чертежа в формате А-1, частично изменили ещё  восемь чертежей, и я переписал заново шестнадцать страниц текста, написанного от руки моим довольно убористым почерком, подгоняя уже готовый проект с отменённой 157-мой серии на конструкцию объемного креста.
        И ещё более широко раскрытые глаза Нины Степановны и её вопрос: – Боже! Сколько же вас трудилось?!      
       Если бы в Союзе хотя бы десять процентов работников так работали, мы бы давно не только на Марсе, на Плутоне яблони сажали бы!
       А потом восемь минут защиты – Анвар с Мишкой соврать не дадут, они засекали – и всё!
       Такое вот образование!

       12. Работа – с 11 июня 1964 года по настоящее время.
       Разная и интересная. Без постоянного сидения на одном месте и нормированного рабочего дня – от и до. Я начинаю закисать и перестаю что-либо делать.
       Я полевик и нормированный рабочий день для меня хуже цепи на галерах. И неинтересная, а тем более, надоевшая работа приводит в уныние, которое даже я со своим неугасающим оптимизмом не могу перебороть. Потому безжалостно меняю всё и нахожу работу для себя новую. Пока я чего-то не знаю, пока я ищу и разжевываю для себя или для всех это то, что не знаю, мне интересно и я работаю.
Самозабвенно, до мозолей на руках или на мозгах. А когда всё узнаю, мне становится неинтересно. Я теряю ниточку, как я однажды сказал другу, начальнику и Учителю по жизни, Саше Морозову.
       Бабоньки сотрудницы шутят – Игнатиков по одной точке мог провести нужную кривую!
       Дорогие мои, хорошие, это не так трудно, как кажется! Если знаешь законы, жизненные законы по которым эта кривая строится, то по одному заданному параметру построить её сосем не трудно! Интересно находить эти законы, а не строить кривые, когда законы уже известны! Я всегда говорил моему начальнику в какое-то время, Гене или Геннадию Георгиевичу, если угодно, Решетову: – Зачем нам бурить сотни и тысячи скважин, анализировать миллионы образцов? Мы же мелиораторы, почвоведы, учёные, наконец! Дайте мне почвенный разрез, исходную влажность, исходное содержание солей, глубину уровня грунтовых вод и количество поступившей воды, и я без всяких скважин нарисую вам всю динамику вводно-солевого баланса за весь сезон! Зачем бурить, почву дырявить? Разве только выделенные деньги осваивать!
       Уж простите меня за нашу научную терминологию в таком труде, как анкета, но это тоже часть моей жизни.
       Фактически работать, то есть, получать деньги за труд, я начал летом 1964 года на трассе будущего Южного коллектора в Каршинской степи. За сорок дней мы, небольшая партия во главе с Полениним Алексеем Степанычем, инженерами Блиновым и Арифовым Ботыром, техниками Галкой и Толиком, фамилии их, к сожалению, не помню, поварихой тётей Полей, совсем, как у Тома Сойера, мы, пятеро мальчишек – школьников, решивших летом заработать, а не мести школьные дворы во время практики – отшагали сто восемьдесят километров трассы с мерной лентой, кетменями и лопатами, трассы, выполненной по всем геодезическим законам, с реперами, колышками-пикетами через каждые сто метров, поперечниками, нивелирным и теодолитным ходами и всей прочей атрибутикой. И даже приписанным к партии вертолётом. Алексей Степаныч гнал нас, зная, что первого сентября нам надо идти в школу, а других рабочих он собирать не хотел. Там, в степи я впервые столкнулся с настоящей романтикой настоящей работы. Я не скажу, что работа, скажем, врачей или пожарников, менее романтичная. Но она всё равно какая-то приземлённая. Не такая, в общем. Хотя, конечно, это моё личное мнение.
       На постоянную работу поступил 16-го сентября 1966 года.
       Вообще-то, должен был выйти 15-го сентября, но, как назло, 14-го сентября родился друг Зухритдин, отмечено его совершеннолетие было с таким размахом, что 15-го я выйти никак не мог. Думать о том, что этого дня может не хватить потом для пенсии, такое, как-то, в восемнадцать лет даже не приходило в голову!
       Три с половиной года я валял дурака на проектной работе. Мне она абсолютно не нравилась, это было не моё. Но учился я на заочном, на стройфаке Ташкентского Политехнического института, на первых курсах у нас было вечернее обучение, уезжать из города надолго было нельзя, вот и приходилось сидеть за столом.
       Были, конечно, и в этой работе некоторые значимые моменты. К примеру, я на основе разработок всего отдела комплектовал общую Схему освоения первой очереди Каршинской степи. Она была готова в срок и с таким качеством, что на неё обратил внимание сам начальник Главсредазирсовхозстроя, которому подчинялся наш институт. Сам, то есть Акоп Абрамович Саркисов, чуть ли не третье лицо в Республике.
       Разговор между ним и референтом проходил примерно так:
       А.А. – Кто делал эту схему?
       Р. –  Вот тут написано, директор Терситский, главный инженер Беньяминович…
       А.А. – Да ни черта они не делали, подписи свои поставили только, чтобы премию потом получить! Кто её делал?
       Р. – Ну, тут ещё начальник отдела Каршинской степи Смирнова Т.А., ГИП Величай О.Д., рук. группы Сычова В.И…
       А.А. – Что вы мне голову морочите? Прочтите там, в самом низу! Я без очков не вижу!
       Р. – Копировал техник Мирошниченко Г.И.
       А.А.  – Нет, немного повыше!      
       Р. – Разработал старший техник Игнатиков В.Н.
       А.А. – Вот! Давайте-ка этого старшего техника завтра ко мне. Часикам к десяти!
       Не ручаюсь, что разговор происходил именно так, но на следующий день я с дрожащей от страха Тамарой Андреевной был в кабинете Саркисова и получил неофициальное приглашение быть его личным техником. Выполнять его некоторые поручения, которые я мог выполнить немного лучше и быстрее других. Как техник Харлан у вычислителя Твиссела в «Конце Вечности» Айзека Азимова, нашего земляка, между прочим.
       Ну, да это так, к слову.
       Проектная работа мне совсем не нравилась и я только ждал момента, чтобы всё поменять.
       И в начале 1970-го года всё в корне поменялось.
       Как-то зимним ещё днём  в понедельник к нам в комнату ввалилась шумная ватага разухабистых молодых людей, организовала стол чуть ли не посреди её, и начала работать, как научный сектор, приписанный к отделу Каршинской степи. Ох, и интересные же проблемы они затрагивали! Валентина Ивановна не выдерживала их шумных перебранок и выгоняла их доспаривать в коридор. Они вываливались, курили, я присоединялся к ним, слушал с открытым ртом про уровень грунтовых вод, оптимальные оросительные нормы, засоленность почв, режим влажности, коэффициент конвективной диффузии D*, «Дэ» с кисточкой, как мы потом его у себя окрестили («Да про Дэ мне всё понятно, вы мне про кисточку проясните!» – наша ходовая шутка немного более поздних времён), и думал: – Я костьми лягу, но буду работать в этой команде!
       Я, естественно, подошёл с этим к Валентине Ивановне, руководителю группы, в которой работал, но она во всеуслышанье заявила: – К этим бездельникам?! Да ни за что! Не пущу! А кто работать будет?!
       Мне пришлось смириться и подождать некоторое время.
       Так получилось, что почти одновременно с созданием научной группы при отделе создавалась группа рабочего проектирования, дорабатывающая непосредственно на объектах то, что было наворочено в отделе. Идти в эту группу особо никто не торопился и когда я выказал желание быть в ней, удержать меня никто не смог.
       Возглавлял группу Леонид Леонидович Верзилов, на подхвате у него был Володька Буланбаев, а на подчистке – уже я. О наших отношениях и характере можно судить по одному эпизоду. Улетали в Карши мы девятого марта  1970-го года. А надо сказать, в самолёт тогда садились примерно так, как сейчас – в маршрутку, идущую утром на вещевой базар у нас в Ташкенте, то есть штурмом. Так вот, Л.Л. успел проскочить по трапу на самый верх, я застрял с маленьким рюкзачком где-то на середине, Володька же не успел и был в самом низу. Л.Л. оглянулся, тут же сориентировался и зычным своим голосом во всеуслышанье объявил: – Товарищи! Пропустите, пожалуйста, народного артиста!
    – Это я! Я –  народный артист! – не растерялся Володька и, раздвигая толпу двумя огромными чемоданами, рванулся наверх. Народ несколько опешил и раздался в стороны. Я на народного артиста явно не тянул, но умудрился пристроиться в фарватер Володьке и проник в самолёт одним из первых, вслед за моими сотрудниками.
       Работать в группе рабочего проектирования было намного интересней, чем сидеть в отделе в Ташкенте, но всё равно, это было не моё. Тем более, через пару месяцев после нас в Карши прибыла целая команда научников, среди которых был мой добрый друг Эрик Зборовский, тоже перебравшийся в науку из своего отдела, и Саша Морозов, вскорости ставший хорошим другом и моим начальником.
       Стоит ли говорить, что по их приезде я стал пилить Л.Л. и уже к концу лета перебрался в научный сектор, почти тут же выделившийся в отдел мелиоративных исследований, возглавленный светлой памяти Учителем нашим Гришей, Григорием Николаевичем Павловым.
       Это было золотое время. Мы изучали степь, изучали мелиоративную науку, не по книжкам, а в натуре, учились работать в науке, мотались по степи, как ошалевшие от неожиданной свободы выпущенные из псарен борзые, объехали все интересные места, выбирались на рыбалку и охоту, делали самодельное сухое вино, даже гнали самогон, хотя это отдельная история, заслуживающая своего рассказа. И, конечно же, работали. Работали так, что нашим годовым отчетом, приноровившись, можно было придавить быка. Наших наработок хватило бы на три десятка диссертаций. Оборудование, которое мы изготавливали своими руками из подручных, а бывало, и подножных средств, в Москве или Питере за валюту приобретали за границей! На такой, как у нас, почвенной колонне, напичканной пьезометрами, уровнемерами, солемерами, термометрами и прочими «-мерами» и «-метрами» в том же Питере ставились эксперименты, на которых защитились три доктора и одиннадцать кандидатов наук. На специально изготовленных почвенных колонках мы отлавливали эту самую пресловутую кисточку у коэффициента диффузии и потом спорили с маститыми ретроградами о значении её для всей мелиоративной науки. Мы ставили опыты на десятках гектаров, о чём даже в нашем САНИИРИ не могли и мечтать. И всё это делалось в рамках прикладной науки, науки, поставленной на службу делу с почти немедленной отдачей. Наши рекомендации ложились в основу при освоении новых земель, трудных для этого самого освоения земель, песчаных и засолённых, тяжелоглинистых и загипсованных, солончаковых и солодковых. Это была самая счастливая пора в моей рабочей практике.
       А потом мы стали кому-то здорово мешать. На мелиораторов и ирригаторов пошли гонения со стороны демагогов, пиарящих себя перед не больно грамотным народом и не более его грамотным правительством. Стало выделяться меньше средств, нас присоединили к почвенному отделу. Те умели только гнать план, дырявя землю бесконечными скважинами, и от нас требовали такого же. Я потерял ниточку. Ушёл из института Павлов, ушёл Морозов, начальником стал Гена Решетов, почвовед-прикладник по духу. Моих идей, идущих в продолжение идей Павлова и Морозова, он не воспринимал. Ещё пара жизненных накладок заставила меня круто поменять в жизни всё. Я ушёл из семьи, тогда, слава Богу и на радость семье, только на время. Ушёл и с этой работы. Менять, так менять всё!
       В другом проектном институте я занимался работой по своему ВУЗовскому образованию – гражданским, в частности, сельским строительством, а заодно курировал разработки по охране окружающей среды. И там доработался до должности ГИПа. И, если бы не новые времена, был бы сейчас главным инженером или немного выше. Но, Бог располагает, всё полетело к чертям, наши проекты стали не по карману, всё проектирование стало умирать, денег не стало, а семью кормить было надо. Пришлось податься в бизнес. Но это уже совсем другая история.
      
       13. Отношение к жизни – жить!
       Жить, несмотря ни на что! Несмотря на любые невзгоды и пакости, которые могут преподнести обстоятельства и твоя собственная дурь. Пока ты живой, любая чёрная полоса, какой бы широкой она не была, обязательно закончится. Ищи юмор в любой ситуации, будь готов к чему угодно, а вернее, к тому, что с тобой может произойти что угодно. Никогда не делай себе твёрдых, железобетонных планов – любая мелочь может поломать их и уйдёт драгоценное время на составление новых. Никогда не строй планов разветвлённых, типа «случится вот так – сделай то-то и то-то». Обязательно случится не то, не запланированное, и ты поплывёшь! Импровизируй по ходу дела, выкручивайся из любой, казалось бы, совершенно безнадёжной ситуации, смело бери всё на себя, не бойся потом ответить – и ты сойдёшь с любой чёрной полосы. И не бойся, что тебя не поймут, не оценят. Им же хуже! Со временем всё встанет на свои места.
       И никогда не думай, что ты конечен. Страшно жить, постоянно думая, что всему этому придёт конец!

       14. Характер – есть.
       Следует из того, что курить бросил сразу и безоговорочно. Положил пол пачки «Примы» на полку в буфет в день десятилетия Ташкентского землетрясения, 26 апреля 1976 года, и больше никогда ни к одной сигарете не прикасался.
       И пить завязывал так – нельзя, значит, нельзя ничего. И нисколько. Как мне сказал в своё время Яков Моисеевич Борисович (– Простите, я не понял, вы Моисеевич, или Борисович? – Я – два в одном! – его дежурная шутка), близкий друг отца, терапевт от бога, прошедший войну: – Тебе, сказал, пятьдесят грамм к ужину можно. Но я же тебя, паразита, знаю! Ты же пятьюдесятью граммами даже зубы не прополоскаешь! А литр для тебя – смерть. Выбирай!
       Так что, характер есть. Характерный такой характер. Нордический. Почти.
       Никогда ни с кем ни в какие отрицательные связи не вступал. Я сам не больно положительный, а в устойчивые связи (вспомните школьную химию!) вступают только разнозарядные элементы. А всякие ковалентные связи мне не присущи. Потому друзья мои – люди сугубо положительные. И все девчонки-девушки-женщины-бабоньки-бабушки, которых я любил, люблю и буду любить – тоже очень положительные. И жена у меня весьма положительная. И созваниваемся мы постоянно, и разговариваем по пол часа, как в те благословенные времена, когда она была просто подругой – шесть с половиной лет до свадьбы, день в день, с 16 сентября 1968 года, когда мы познакомились, по 16 марта 1975 года, когда она вдруг оказалась моей супругой. Пришёл из армии, протрезвел, а на пальце – кольцо и баба в кровати под боком! Чего в жизни не бывает. А то, что уже одиннадцать с половиной лет  в разводе… Какая-то космическая частица в нашу крепкую молекулу въехала. Что же. С кем не бывает. Даже такие крепкие молекулы распадаются, как хлористый натрий. И я тут – явный галоген. Правда, какой-то странный галоген. Освободившись от одной связи, никак не спешу вступить в другую. Вернее бы даже сказать, вступаю, но никакие они не устойчивые. Не то, чтобы мимолётные, но ковалентные, сторонние и необязательные. Лёлечка, подруга, прости, к тебе это не относится!
       Так что, про мой характер из сказанного не всё понятно. А может быть даже и ничего не понятно. Я сам его не понимаю, где уж мне его для других изложить, чтобы они поняли.
      
       15. Жизненное кредо – фаталист.
      Если судьбой такое предначертано – так тому и быть. Любые повороты воспринимаю, как должное. И стараюсь из любой ситуации извлечь максимальную пользу. Это уже не от фаталиста, а от крестьянина, сидящего во мне в сотнях поколений предков.
      И ещё неисправимый оптимист. В любой жизненной ситуации ориентируюсь почти мгновенно и ищу мажорные нотки. Как говорят на моей исторической родине:
– Ну что вас волнуетесь, мадам?! Из любого положения есть два выхода: или вы примите всё, как есть, или одно из двух!
     Я фаталист, но это совсем не значит, что я сижу на месте в любой ситуации и жду, когда на меня свалится манна небесная. То есть, ждать-то я жду, но уж если она где-то начинает валиться, то я, почему-то, оказываюсь рядом. Это тоже надо уметь! Уметь ждать. И оказываться всегда в нужном месте и в нужное время.
     Моя вторая половина, дай Бог ей здоровья, никогда не умела ждать. И за всю свою жизнь дождалась только одного – моего возвращения с армейской службы! Да и то предприняла самый правильный шаг, чтобы всё остальное действо пошло в правильном направлении – единственная из всех моих невест приехала в Белокуриху. И даже там всё поставила так, чтобы у меня не оставалось потом выбора: не стала петь о несчастной почти безответной любви с моей стороны, а просто посоветовалась насчёт выхода своего замуж за человека, которого я не только в глаза не видел, так и услышал о нём в первый раз. А потом не стала оставаться на курорте с ночёвкой в домике у моего друга шофёра Мишки, с коим я конечно же договорился, и который приготовил всё, чтобы наша эта ночь запомнилась на всю жизнь. А просто сбежала через пять часов после приезда!
      Вот такой фатализм особый.

      16. Отношение к любви – всегда!
      И всех. Одновременно и по одной. По порядку и в хаотичности бытия. И больше всех ту, которая сейчас, в этот момент рядом. Горячо и совершенно искренно! Так, что захватывает дух и сосёт под ложечкой. И во всех прочих местах, положенных по физиологии. Так, что кружится голова и бьёт током от случайного прикосновения. К местам положенным, а тем более, к неположенным. Так, что проваливаешься в бездонную пропасть и растворяешься в розовом тумане. И извергаешься вулканом Кракатау, познав первую близость. Как сказал бы Владим Владимыч, не скажи он это совсем не так и совсем по другому поводу: – Любить всегда, любить везде, до дней последних донца! Любить, и никаких гвоздей!
      Девочки и мальчики! Любите, и не бойтесь своего чувства! Любите, и не стесняйтесь показать свою любовь! Любите искренно и горячо! Любите так, чтобы от вас исходило сияние, и людям было светло от света вашей любви и тепло от её тепла! Любите, как всю жизнь любил я, и как всю жизнь любили меня! Любите!
      Не бывает некрасивых, не женственных женщин, не бывает не статных, не мужественных мужчин. Бывает мало эстрогенов или тестостерона в организме.  
Где ты, зелье приворотное!

      17. Любимые женщины – у-у-у-у-у-у-у!!!!!!!!
    – Мадам, вы ко мне? Становитесь в очередь! Крайняя вон там, за углом коридора! И скажите там, чтобы больше не занимали, на сегодня приём окончен! Кто там следующий по очереди?! Заходите!
      Валька, зараза, вспомни, как мы сидели рядом на террасе нашего домика у Паркентского базара, на горшках сидели и корчили друг дружке  рожи! Вспомни, как мы бегали наперегонки по гаражу, в котором нас воспитывала ржущая шоферня, и потом от наших словес мамы падали в обморок, а с деревьев осенним подветренным листопадом сыпались завядшие листья! Валька, первая подруга, первая любовь моя!
      Машенька, лапушка! Девочка с огромными голубыми глазищами и ещё более огромными, тоже голубыми бантами! Это было так интересно, так необычно, волнительно и страшно – стоять у стеночки в самой дальней экспедиционной комнате Нукусской экспедиции, с широко раскрытыми глазами и спущенными штанишками и под руководством местной бандерши Гульки наглядно изучать, чем же мальчики всё-таки отличаются от девочек! Сколько же ты мне снилась после этого!
      Галка-Галинка, Завитушка кругленькая! Вся кругленькая! Вспомни своего Верблюда! Как здорово мы отдыхали в пионерлагере в горах, как уходили с изокружком на природу и рисовали. Как играли в цветы и я был Подсолнухом, а ты – Ромашкой, и когда кто-то выбирал Подсолнух или Ромашку, игра прекращалась, потому что мы выбирали только друг дружку! А потом, уже дома, мы на нашей улице играли в пятнашки, и ты убежала куда-то к своему двору, но я догнал тебя и не просто запятнал, а зажал в углу между домом и забором и поцеловал в щёчку. А ты обозвала меня дураком, но потом смилостивилась, и дальше игра продолжалась без нас, потому что нас просто потеряли. Помнишь?
      Вера, Верочка, Верунчик, капитанская дочка! Всего год мы просидели за одной партой. Я бегал в буфет на большой переменке, бесстрашно влезал в самую гущу и с боем вырывал пончики для тебя и для себя,
Автор: Виктор Игнатиков / Дата: 25.07.2014

Йети, глава шестая, разделы V-VI, эпилог

Йети
Очень правдивая история
Глава шестая

IV

Утром Сергея разбудил Головенко – ещё с вечера они с Лобановым попросили его показать самые рыбные места на озере. Услышав тихое: – Серёжа, ты ещё спишь? – Сергей убрал с руки Светланкину голову – на этот раз она спала в отдельном спальнике, но всё равно всю ночь льнула к нему – выбрался из своего спальника, высунулся из палатки: – Минутку, Владимир Андреевич! Я быстро!
Стараясь не очень шуметь, он быстро оделся по-походному, поглядел на Светланку, чуть иронично улыбаясь, не удержался и провёл своей огромной ладонью по её льняным волосам. Она заулыбалась во сне, он покачал головой, удивляясь своей внезапной нежности, но особо раздумывать над этим времени у него не было.
Лобанов и Головенко уже собрались и были готовы к поездке. У Сергея снасти были наготове всегда, насадка приготовлена ещё вчера днём, умывание заняло пару минут, и, не будя прочий народ, минут через пять они отправились к катеру. За ними увязался Алабай и, как и давеча, разлёгся на капоте. Садясь на катер, Сергей хотел прогнать его, но Лобанов махнул рукой: – Да пусть лежит! Что, он нам мешать будет, что ли?!
Сергей сел за управление и, поднимая пенные буруны, направил катер к устью речки, вдоль которой Костя с компанией поднимались на хребет.
Стояла ранняя утренняя тишь, солнце ещё не поднялось, но лёгкий ветерок уже разогнал утренний туман.
– Благодать! – выкрикнул Головенко, перекрывая шум мотора, – Киснешь в этом городе, крутишься белкой, а тут такое чудо. Честное слово, завидую я тебе, Сергей Викторович!
Лобанов активно поддержал его, и даже предложил: – Может, сюда дорогу пробить, Владимир Андреевич? Финансирование я постараюсь пробить! Вертолёт гонять накладно, пешком трудновато, а так, на автотранспорте снабжение наладить и недорого, и нетрудно.
– Не стоит, Вадим Егорович. Думали мы об этом. Сделаем мы дорогу, и повалит сюда городской народ. Такие красоты угробим. Право, не стоит!
– Можно перед завалом кордон поставить, – видимо, Лобанову своя идея понравилась, – заповедник здесь организовать.
– Да что вы, Вадим Егорович! Какие кордоны у нас от нашествий спасали?! – Головенко даже возмутился, – Это же саранча! Всё тут погубит!
Сергей не вмешивался в их разговор, хотя был согласен с Головенко на все сто.  За столько лет он привык воспринимать озеро, как свою вотчину и совсем не хотел делить её с толпами  туристов.
Минут через десять они доплыли до устья речки, намётанным глазом Сергей вывел катер на нужное место и сбросил якоря – на катере были два настоящих якоря, а не тракторные шестерни на верёвке, которые Сергей использовал вместо якорей на резиновой лодке.
Лобанов расположился по левому борту, Головенко – по правому, Сергею досталась корма. Пара минут ушла на наладку снастей, и все замерли в ожидании поклёвки. Место было удачное. Речка выносила в озеро массу живности, и рыба постоянно крутилась здесь. Так что поклёвка не заставила себя ждать – минуты через две Лобанов крякнул, привстал, взял спиннинг в руки, и как только поплавок полностью погрузился под воду, подсёк. Через несколько секунд солидный сазан – грамм на четыреста, не меньше – плюхнулся на дно лодки. Лобанов с удовольствием потёр руки, снял сазана с крючка, надел новую наживку закинул лесу в воду и замер в ожидании новой поклёвки, больше не обращая на пойманного сазана никакого внимания.
Зато им очень заинтересовался Алабай. Он поднялся с капота, перепрыгнул через лобовое стекло и наклонил голову к рыбине, собираясь по своей привычке обнюхать её. Наверное, сазану это не очень понравилось, потому что он зашевелился, задёргался и со всего маха въехал хвостом кобелю по кончику носа. Алабай присел от боли, вскочил, прокрутился вокруг сазана пару кругов и снова ткнулся в него носом. И получил ещё раз. Снова присел, недоуменно посмотрел на Лобанова, на Сергея, зарычал, собрался схватить сазана зубами, и заработал третью оплеуху. Сазан трепыхался и не собирался успокаиваться. Алабай жалобно завыл, поджал хвост и, отступив с позором, снова перебрался на капот, время от времени с опаской ощериваясь на рыбину.
Через несколько минут почти одновременно вытащили по довольно крупной маринке Головенко с Сергеем, и дело пошло.
Проснувшись и не обнаружив рядом Сергея, Светланка заволновалась. Она быстро оделась, выбралась из палатки и кинулась его искать. Не найдя его ни во дворе, ни в доме, она вышла на берег и увидела катер у противоположенного берега. И ей почему-то стало грустно – у Сергея были дела, совершенно её не касающиеся. Она попыталась убедить себя, что так и должно быть, но грусть не проходила. Помахав на всякий случай рукой и убедившись, что на неё никто не обращает внимания, она побрела к дому.
За столом, перебирая рис к каше на завтрак, сидели и негромко разговаривали поварихи. У водопровода шумно приводил себя в порядок Костя. Другие обитатели импровизированного лагеря и дома ещё спали.
Светланка подошла к водопроводу и остановилась, ожидая, пока Костя закончит умываться. Он взглянул на неё, плеснул в лицо ещё пару пригоршней и освободил место: – Прошу, мадам!
– Мадмуазель, – поправила она бесцветно.
– Вот как? – Костя развлекался, – А по поведению никак не скажешь!
– Слушай, Кот, иди ты к чёрту! – не поддержала Светланка его настроения.
– Сегодня же вечером, мисс, сегодня же вечером! – Костя посмотрел более пристально, – А почему с утра и уже не в духе?
– С чего ты взял?
– Ну, золотко, это же видно!
– Да нет, Кот, всё в порядке!
– Да? А где Борода? Дрыхнет ещё? Борода! Бородища, вставай давай!
– Не кричи! Перебудишь всех. Рано ещё. Нет его! Уплыли они. С Лобановым и Головенко.
– А-а-а! Тогда всё понятно!
– Что тебе понятно?
– Грусть-тоска меня снедает… – Костя вдруг воодушевился, – Слушай, хозяйка! Ты в пещере была?
– Была. А что?
– Да тут накладка получается. Серёга меня попросил экскурсию организовать. По пещере. А я хочу народ по Кумушсаю выгулять. После завтрака. Может, разделимся?
Светланка пожала плечами. Что там можно было показать, в этой пещере? Костя понял это по-своему: – Ну вот и договорились!
Желающих посмотреть пещеру оказалось неожиданно много. Собственно, здесь были почти все, кто не пошёл с Костей. Сначала Светланка просто не знала, что ей делать, что надо говорить. Но когда открывала двери в первый от дома зал, её осенило. Она не стала сразу включать свет и дала присутствующим ощутить величественность этой полутьмы. И только когда все вошли в зал и прониклись торжественностью обстановки, нащупала выключатель у двери. И не стала сразу вести группу во второй зал, припомнила всё, что рассказывал ей Сергей, всё, что читала и слышала о пещерах и выложила это перед экскурсантами. Почувствовав, что её слушают, она говорила минут десять. И только закончив, повела всех во второй зал. И здесь, пока все собрались на верхней площадке на выходе из тоннеля, спустилась по лесенке, и, как раньше Сергей для неё, включила прожектор, направила его на свод зала, поискала и нашла поразивший её узел, где сошлись несколько разноцветных, сложившихся в причудливые складки, пород. Подождала, пока экскурсанты спустятся вниз, и рассказала о плотине, электростанции, водозаборе и водопроводе. Увидев среди экскурсантов Юлю, со злорадством подчеркнула, что всё это сделано руками ЕЁ Сергея. Не забыла и про гроты, где Сергей собирался устроить баню, и осветила проран, из которого в зал вытекала подземная речка. Тут же нашлись желающие посмотреть и эти чудеса. Сама Светланка в этих гротах не бывала, идти до них надо было по воде, по руслу речки, дорогу освещать фонариками, которых ни у кого не было. Поэтому она остудила наиболее горячих "спелеологов", предложив для такой экскурсии дождаться Сергея.
Выходили под впечатлением не только от самой пещеры, но и от Светланкиного рассказа. По галерее она шла последней, пересчитав всех на всякий случай, чтобы никто не остался. Посреди галереи её подождала Юля и сказала, не скрывая сарказма: – А ты тут неплохо освоилась! Давно его обрабатываешь?
– Давно! – зло бросила Светланка, колко посмотрела Юле в глаза, снова процедила, – Не отдам! – и гордо подняв голову, направилась к выходу.

V
Всё утро следующего дня прошло в сборах и приготовлениях к возвращению в город. Институтские автобусы должны были подойти к пасеке к обеду, поэтому сразу после завтрака намечался отход всех, пришедших сюда пешком. Мужчины помогали разобрать и уложить палатки, сдавали Светланке спальники и, под руководством Кости, переносили и грузили всё это добро в вертолёт. Женщины в основном, собирали свои рюкзачки, последний раз купались, и приводили себя в порядок, чтобы по прибытии в город, не очень шокировать своим видом горожан.
Косте добираться обратно на вертолёте было не обязательно, он решил пойти пешком с Верой, Лобанов, Юля и механик Коля лететь тоже отказались, кроме Головенко и поварих лететь никто не захотел. В вертолёте оставалось ещё одно место, и Головенко предложил лететь Светланке. Она даже испугалась: – Владимир Андреевич! У меня ещё десять дней каникул! Разве я здесь мешаю?
Вертолёт улетел, даже не дождавшись отхода основной группы, сразу после завтрака.
Остальные вышли через полчаса, вытянувшись в пёструю стометровую цепочку. Светланка с Сергеем проводили их до утёса и там тепло распрощались.
Лобанов крепко пожал Сергею руку: – Вы молодец, Сергей Викторович. Такое хозяйство держите и ещё и наблюдать успеваете, и выводы кое-какие делать! И невеста у вас – прелесть! – он улыбнулся Светланке,  – Такая помощница! Берегите её.
Юля, снимавшая этот спич на портативную камеру, после ухода Лобанова задержалась на полминуты, видимо  хотела поговорить с Сергеем ещё, зло посмотрела на Светланку, которая стояла рядом и отходить не собиралась, и сказала только: – Надеюсь, мы останемся друзьями, Серёжа. И смотри не ошибись. Как я.
Подошли Вера с Костей, она резко развернулась и ушла за Лобановым.
Вера обняла подругу на прощание и показала большой палец: – Не теряйся! Он твой!
Костя обнял Сергея: – Давай, Борода, до встречи! – обернулся к Светланке, – Ланка, так держать! Он уже сдался!
Светланка наклонила голову и лукаво посмотрела на Сергея: – Сдался?
Сергей усмехнулся, развернулся и, не оборачиваясь, широким шагом направился в сторону дома.
– Сдался, сдался! – Костя рассмеялся и пошёл в противоположенную сторону. Вера устремилась за ним.
Светланка догнала Сергея уже около дома. Заглянула ему в глаза: – Ты не сердишься, Серёжа? Ты так… жёстко разделываешься с теми, кто тебя любит…
– Ты про Юльку? – он остановился, взял её руку в свою.
– И про неё тоже, – она положила другую руку поверх его рук.
– Юлька любит только себя. Даже Арнольда своего не любит. А ведь он мог стать отцом её ребёнка!
– А Таня?
– Таню жалко. Но ведь, Ланка, нельзя же отдать человеку всего себя только из жалости, правда? А по кусочку я не умею.
– Ты… старомодный, Серёжа.
– Может быть, может быть, – он пристально посмотрел ей в глаза, неожиданно высвободил свою руку и провёл ею по её причёске, откидывая назад белокурые локоны. У неё остановилось сердце и ослабли ноги, она стояла, приоткрыв рот и безвольно опустив руки, и ждала продолжения. Но он только погладил её по голове ещё раз, развернулся и ушёл в дом.
Весь день они приводили в порядок дом и двор – после такого нашествия разгром остался страшный. И весь день, даже несмотря на то, что была занята работой, Светланка не могла прийти в себя.
Пообедали и поужинали остатками ухи, на которую вчера пошёл весь улов, поэтому на готовку не отвлекались и устали так, что к вечеру валились с ног. Но всё равно, когда Сергей уже лёг, Светланка накинула халатик и спустилась к нему. Присела на край кровати, нашла его руку, зажала в своих: – Что это было, Серёжа? Там, на опушке?
Сергей помолчал, обираясь с мыслями, снова погладил её по голове, и проговорил, тщательно подбирая слова: – Ты замечательная девушка, Ланка. Но давай не будем спешить.
Она сникла, проговорила горько: – Понятно…
– Может быть, я старомодный, – продолжал он, – но мне надо немного разобраться в себе. Через неделю ты уедешь…
– Через десять дней, – поправила она тусклым голосом.
– Хорошо. Через десять дней ты уедешь. Тебе же ещё курс учиться. Я никуда отсюда не денусь. Поезжай, учись. Заканчивай университет. И приезжай следующим летом. И если я тебе ещё буду нужен, мы будем вместе.
С непонятным чувством она поднялась в свою комнату. Вроде бы Сергей и не говорил с ней, так, как с Юлей. И даже не так, как с Таней. И слегка приоткрылся, пообещав ждать её. Не отверг безоговорочно и бесповоротно. Но всё равно надо было ждать. Ждать целый год. С такими невесёлыми мыслями она проворочалась половину ночи, пока усталость не взяла своё.
Все следующие десять дней Светланка играла в жену и хозяйку. Она с удовольствием готовила, наводила порядок в доме, и только по вечерам, когда Сергей отправлялся в лабораторию и усаживался за компьютер, выходила во двор и выкладывала Алабаю свои переживания. Алабай слушал, склонив голову набок и задрав одно ухо, и норовил лизнуть её в нос.
К Сергею в комнату по вечерам она больше не приходила. А он к её стараниям относился спокойно, чуть иронично улыбаясь, и только изредка снисходил до того, чтобы похвалить.
За два дня до её отъезда, уплывая к дальним постам, он взял с собой ружьё. И вернулся через два часа с парой подстреленных уток. Кинул их на стол во дворе и сказал: – Вот, хозяюшка. Завтра вечером прощальный пир устроим. Приготовишь?
Она очень постаралась, и пока он ходил на посты за завал, приготовила жаркое и пару салатов из того, что ещё оставалось от банкета. И пока запечённая утка доходила в духовке, поднялась к себе и переоделась в платье, в котором была во время первого их романтического вечера.
Сергей вернулся довольно поздно, ходил не только менять ленты, но и до пасеки дошел, договорился с пасечником, чтобы тот завтра довёз её до автобуса. Долго и шумно умывался с дороги, потом взглянул на пустой стол во дворе и удивился: – А у нас что, ужина сегодня не будет?
– Я накрыла в доме, Серёжа, – она почему-то покраснела, но выкрутилась, – Чтобы от грозы не бегать!
Он посмеялся, зашёл в дом, оценил по достоинству праздничный стол, показав большой палец. На несколько минут ушёл в свою комнату, и пока она подавала горячее, переоделся в свой цивильный костюм.
Как и в прошлый такой вечер, они просидели до глубокой ночи. Сергей снова перенёс динамики, и они танцевали под лёгкий блюз, кружились в вальсе, пили лёгкое Сергеево вино – свободно и легко отдавались обаянию этой последней ночи.
Утром Сергей проводил её до пасеки. И пока пасечник разогревал мотор, держа её за руки, повторил сказанное десять дней назад: – Езжай, солнышко, учись. И приезжай следующим летом. И если я тебе ещё буду нужен, мы будем вместе.
И в первый раз поцеловал в губы.

Э п и л о г

Ближе к вечеру повалил снег, и до утра навалило столько, что Сергей с трудом открыл наружные двери. В прошлом году незадолго до новогодних праздников уже было такое. Ему даже пришлось вылезать через окно, пробиваться к крыльцу, расчищать проходы и протаптывать дорожки к ближним постам. На дальние приходилось идти на лыжах, а нижние, за завалом, вообще консервировать, пройти туда становилось практически невозможно.
Но на этот раз обошлось, после крепкого нажатия и нескольких почти ударных раскачиваний дверь подалась, и он смог выбраться наружу, чтобы расчистить террасу.
Поработав часок и прочистив дорожки через двор, Сергей с тоской посмотрел на небо. Дело шло к Новому Году, он ждал вертолёта, а с ним и свежих продуктов, новогодних подарков от сердобольных сотрудников и благорасположенного начальства. И свежей почты. От неё.
Светланка передавала весточки с каждым рейсом, рассказывала о своей жизни, об учёбе, о последних событиях. И неизменно подписывалась: "До встречи, твоя Ланка." Поначалу он только посмеивался, получая очередное послание, и всё время ожидая, что они вдруг прекратятся. Но когда в очередной прилёт Саша в ответ на вопрос о письме только развёл руками: – Чернила разводит! – Сергею вдруг стало тоскливо. Он впервые осознал, что ждёт этих писем гораздо сильнее, чем думал.
После того, как он в конце августа проводил Светланку до пасеки, он много размышлял и о ней, и о своей непутёвой жизни. И скоро осознал, что ему стало не хватать её, её открытого взгляда, её несколько наивных рассуждений, её напористых попыток занять существенное место в его жизни. И когда на следующий рейс Саша привёз очередное письмо с извинениями, что из-за практики она не смогла в прошлый прилёт передать весточку, он откровенно обрадовался.
– Ты думаешь, жизнь кончилась? – говорил он, глядя вечером на бегающие огоньки догорающих в мангале угольков, и поглаживая лохматую голову Алабая, – Ничего подобного! Мы ещё поживём, какие наши годы!
Алабай преданно смотрел ему в глаза, лизал его руку и, казалось, поддерживал его на все сто.
Сам Сергей отправлял ответы по компьютеру через Костю. Личного компьютера в общежитии у Светланки не было, выхода в интернет тоже, сидеть в интернет-кафе ей не позволяла занятость в институте, поэтому ему и приходилось пользоваться услугами друга. Он посылал полушутливые послания на совершенно отвлечённые темы. О своей тихой любви он не писал никогда. Но Костя, распечатывая его довольно сухие строки, добавлял две-три фразы от себя, расцвечивая письма всеми цветами радуги. И Светланка просто задыхалась от счастья, перечитывая их по сто раз на день.
К обеду распогодило, тучи прорвало яркое зимнее солнце, и заснеженные склоны засверкали тысячами блёсток, поднимая предновогоднее настроение.
Вертолёт прилетел, когда Сергей менял ленты на кумушсайских постах. И не дождавшись Сергея, улетел через несколько минут – погода могла испортиться в любой момент, и Саше надо было торопиться.
Возвращаясь с постов, Сергей, не заходя в дом, прошёл прямо на посадочную площадку. Но никаких гостинцев здесь оставлено не было.
"Кого-то чёрт принёс!" – догадался Сергей, и досадуя на себя, поспешил к дому. На крыльце его дожидался Костя.
– Борода, танцуй! – закричал он, как только Сергей появился из рощи, – Я тебе подарочки привёз!
Наскоро обняв его и отодвинув в сторону, (– Ну вот! Заботься о таком! – с напускным недовольством пробурчал при этом Костя) – Сергей рванулся в дом.
В столовой, во главе стола королевой восседала Вера. А на кухне привычно гремела посудой Светланка.
Он застрял в дверях столовой, облокотившись на косяк и глядя только на неё.
– Можно было бы и поздороваться! – сказала Вера.
Светланка оторвалась от своего дела, выглянула и остановилась в дверях кухни: – Я прилетела, Серёжа! Я прилетела. Мы же не будем ждать ещё целых полгода?!

Ташкент,  август 2013 – июль 2014
Автор: Виктор Игнатиков / Дата: 21.07.2014

Йети. Глава 5, разделV, глава 6,…

V

Занявшись хозяйскими делами, Светланка на какое-то время потеряла контроль над ситуацией, и этим тут же воспользовалась Юля. Она вышла со двора и направилась к палаточному лагерю, который на опушке берёзовой рощи устраивали Сергей с Костей. Дождавшись, когда Сергей на какое-то время остался один, она подошла, с минуту посмотрела, как он работает, вздохнула и спросила: – Серёжа, а ты со мной совсем поговорить не хочешь?
Он глянул на неё снизу вверх – он как раз, сидя на корточках, вбивал колышки и растягивал тросики крепления очередной палатки – и сказал бесцветным голосом: – Ну, почему же? Как в столице погоды?
Она помолчала с полминуты, закусив губу, покачала головой: – А ты всё такой же!
Он хмыкнул, не глядя на неё: – Да? Это какой же?
– Холодный! – она села на гору спальников, закинула ногу за ногу, – Колючий и жестокий.
– Вот как? – он первый раз за день посмотрел ей в глаза, – А с какого такого рожна я тёплым должен быть? И гладеньким и добрым?
– Когда-то ты таким не был!
– Да? Может быть, может быть… Когда-то ты тоже была Юлечка Смирнова, первая красавица в школе.
– Я и теперь не драная кошка.
– Конечно! Только теперь ты Юлия Аркадьевна Сароянц. И всё, что могла сказать, пять лет назад сказала.
Она вздохнула, разговора не получалось. Помолчала, сказала с каким-то отчаянием: – Серёжа, я ведь к тебе прилетела!
– Да? – он с остервенением ударил обухом топорика по колышку, – Как здоровье Арнольда?
– Я… я не знаю. Мы расстались. Полгода назад.
– Да? Мои соболезнования! Я думаю, с таким гарнитуром тебе не трудно ему замену найти!
– И это всё, что ты мне можешь сказать?
– А ты думала, я тебе объятия раскрою? Узнаю, что ты свободна, расчувствуюсь, и вспомню прежнюю любовь, так? Лапуля, эти объятия давно и прочно заняты!
– Эта девочка? – она натянуто рассмеялась, – Она же совсем не в твоём вкусе!
– Много ты о моих вкусах знаешь!
– Я думаю, за столько лет изучила!
– А я думаю, ничто так не меняет вкусы, как одиночество!
– Разве ты одинок?
– Уже нет!
Она снова надолго замолчала, покусывая губу, потом сказала глухо: – Мне плохо, Серёжа! Мне очень плохо!
– Да? – он глянул исподлобья: – И ты хочешь, чтобы мне вместе с тобой плохо было? Я плакать разучился, Юля! Так что, рыдай одна.
К палаткам выбежал Алабай, для порядка пару раз гавкнул на Юлю, и, радостно виляя хвостом, побежал к Сергею. За Алабаем появились Светланка с Костей с грудой колышков для очередных палаток.
– О! – обрадовался Сергей, – Кот, где тебя черти носят! Тут Юлия Аркадьевна интервью берёт! Юлия Аркадьевна, вот Константин Ерёменко, старший гидролог отдела, он просто мечтает, чтобы его в центральной прессе осветили! А меня увольте!
Светланка напряжённо перекидывала взгляд с Юли на Сергея и обратно, потом доложилась: – Серёжа, я поварих расположила в большой комнате! Костя в своей комнате остался, Владимир Андреевич в комнате напротив. А для Юлии Аркадьевны только с поварихами место осталось. У меня занято, ведь Верка должна приехать! А Коле и Саше, лётчику, вообще места нет!
Сергей глянул на неё, улыбнулся: – Спасибо, солнышко! Только Верка твоя всё равно у Кота всё время пропадать будет, ты свою комнату Коле с Сашей отдай, а сама у меня располагайся!
У Светланки перехватило дыхание, а Юля резко развернулась и ушла.
Перед ужином Светланка отвела Костю немного в сторону: – Слушай, Кот! –она мяла в руках хворостинку и никак не могла справиться с волнением, – Эта Юля… Ты её знаешь?
Костя засмеялся: – Ланка, ты уж так сильно не переживай! Сергей… он такой человек… Он предательства не прощает.
– Почему предательства? Она что, его предала?
– Понимаешь… у них уже заявление в ЗАГСе лежало. Они тогда на последнем курсе учились. Она на журфаке, а он на гидрологии. В одном университете, только на факультетах разных. Он уехал на практику, в Восточную Сибирь, на Алдан. Всего-то на два месяца! А она за это время переиграла всё. Не знаю, как там было, только заявление из ЗАГСа она забрала. А через четыре месяца выскочила замуж. За однокурсника, Арнольда Сароянца. Может слышала, журналист такой, в столице работает. А ещё через четыре месяца у неё роды неудачные были. Ребёночка спасти не смогли.
Сергей после этого сюда уехал. И торчит здесь уже шестой год. Даже в отпуск отсюда не уезжает! Бородищей вон оброс. И слабый пол к себе близко не подпускает. Он раньше, знаешь, какой весёлый да общительный был?! Я ему в подмётки не годился! А всё эта змеюка! Он ведь очень мягкий человек. А она им ещё в школе крутила, как хотела!
– А ты тоже с ними в одном классе учился?
– Нет, я на два года младше, просто в одном дворе росли. А она в соседнем. Всё же у нас на виду было!
– Наверное, он её до сих пор любит?!
– Не знаю. Может, и любит. Только предательства никогда не простит! Он с детства такой!
– Слушай, Кот! Ты же его хорошо знаешь? Что он любит?
– Любит? Да всё он любит! Горы любит. Работу свою любит. Озеро это любит. Охоту любит, рыбалку.
– Это я вижу. А больше всего?
– Господи! Какая же ты ещё девчонка! Ты сама что больше всего любишь?
– Ну… Я не знаю…
– Вот видишь!
– Его я больше всего люблю! Всё бы для него сделала!
– Всё, это хорошо. Ты не переусердствуй только!
– Это как это?
– Да когда девушка на тебя бульдозером прёт, как-то не по себе становится!
– Это ты про Верку, наверное?
– И про неё тоже.
– Хочешь, я с ней ещё раз поговорю? Она поймёт, не последняя дура же!
– Не надо. Пока не надо.
– Кот! – окликнул Сергей, – Хватит вам шептаться! Ужин готов!
Компания сложилась очень разношёрстая, но после пары рюмок – Головенко широким жестом позволил оторвать от завтрашнего банкета по бутылке вина и водки – ужин прошёл очень непринуждённо. Головенко начальственно, но очень остроумно шутил, Костя и Саша были в ударе, Коля тоже не отставал, сыпал очень двусмысленными анекдотами. Юля немного отошла и рассказывала весёлые истории из журналистской жизни. Поварихи, Валя и Даша, поначалу молчали, но постепенно влились в общее веселье. Сергей сунулся, было, к Головенко с каким-то техническим вопросом, но тот мягко попросил: – Давай завтра, Серёжа. Дай директору хоть несколько часов простым человеком побыть!
И только Светланка сидела молча и слушала. А из головы у неё не шло неожиданное решение Сергея.
Больше всего повезло Алабаю – мясо для шашлыка оказалось жилистым и жёстким, и добрая треть его досталась ему.
После ужина перебрались к мангалам, на которых жарили шашлыки – там еще бегали огоньки по догорающим углям. Сергей принёс гитару, и ребята по очереди пели горные песни – и Костя, и Саша, и Коля, и сам Сергей играли и пели очень неплохо. Взяла гитару и Юля и спела осень чувственную песню о любви. Костя даже проворчал негромко, чтобы его услышала только Светланка: – Надо же, такая змеюка, и так душевно поёт!
Когда, наконец, собрались отправляться спать, Светланка с бешено бьющимся сердцем и пожарным набатом в ушах направилась в комнату Сергея. Но он завёл её, широким жестом показал на кровать: – Располагайся! – а сам направился к двери.
– А ты? – спросила она упасшим голосом.
– Не волнуйся! – только улыбнулся он, – Мы палаток понаставили – два взвода уложить можно! Да и спальников там, хоть в три залазь! – и ушёл.
Светланка легла, проворочалась с полчаса, сон никак не шёл. Поднялась, на ощупь, не включая света, нащупала халатик, накинула его, поверх набросила на плечи байковое одеяло и вышла во двор. Дошла на опушку рощи, где ровными рядами стояли палатки, и окликнула негромко: – Серёжа!
– Я здесь! – отозвался он из крайней.
– Ты один?
– Да вроде там места всем хватило! Ты почему не спишь?!
– Ты же тоже не спишь! Я вот что подумала… Может, я помогу тебе про невесёлые мысли забыть?

Глава шестая

I

Когда утром осторожно, чтобы не разбудить Светланку, поднялся Сергей, Костя уже был во дворе и приводил себя в порядок у водопровода. Вчера при большом начальстве он ничего лишнего себе не позволил, хотя к подарку Головенко Сергей достал и своего вина и самогона. Увидев Сергея, он весело оскаблился: – Как спалось? Не жёстко? Что-то я не заметил, чтобы твою кровать кто-то занимал! – дверь в комнату Сергея была, как всегда, открыта, и конечно, не увидев там Светланки, Костя сделал соответствующие выводы, – Неужели такую неприступную крепость всё же взяли?
– Пошляк ты, Кот! – на шутливый тон Сергей был не настроен, – И чего в тебе Вера нашла?
При упоминании Веры лёгкое облачко прошло по Костиному лицу, но он всё-таки напыщенно процитировал: – Из всех возможных претендентов она выбрала самого достойного!
– Ну да! – покивал головой Сергей, – Муха знала, на что садиться, ты хотел сказать?!
– Зачем же так грубо?! – Костя внимательно посмотрел на Сергея и удивился, – Нешто, опять устоял?
–  Козёл ты похотливый! Она же девушка, зачем же пользоваться минутной слабостью?!
Судя по выражению лица, у Кости была совершенно другая точка зрения: – Ага! А ты дурак, Борода! К тебе такая фемина ластится, а ты мух ловишь! Какая же это минутная слабость? Да она же светится вся, только тебя увидит! Я, может, и козёл похотливый, да ты – баран кастрированный! Загнал себя в берлогу, и квасишься тут. Придумал себе идола! Иконой повесил! Вон он, твой идол, живой! Что-то ты не больно перед ней колени склонил! – он замолчал. Сергей стоял, опустив голову, и тоже молчал.
– Серёга, ты пойми! Я же всегда с тебя пример брал! Ты же у нас вожаком был, весёлым, упорным! А сейчас жалко на тебя смотреть! Загнал себя в угол, зомбировал, и из-за кого?! Из-за пустышки этой?!
– Не всё так просто, Кот, – Сергей задумчиво почесал подбородок, разгладил бороду, – Она не пустышка. Просто, у неё уже давно своя жизнь. Да я и перегорел давно. А затворник… Я уже привык к такой жизни. В городе мне тесно! Воздуху не хватает. Я там не могу! А навязывать свою жизнь другому человеку – я так тоже не могу! – он помолчал, задумчиво уставившись в землю, потом поднял на Костю глаза, – А Ланка… Это она сейчас светится, пока я рядом. А уедет в свой город, потусуется в институте, и думать обо мне забудет!
– Она не забудет!
– Ты думаешь?
– Я вижу!
Сергей задумчиво посмотрел на него, махнул рукой и пошёл умываться. Больше поговорить им не пришлось: от палаток подошла Светланка, и Костя тактично замолчал.
Светланка глянула на него и густо покраснела, его инсинуации насчёт бульдозера больше подошли бы к ней, чем к Вере! Вчера Сергей не успел и слова сказать, она скинула халатик и нырнула к нему в спальник, благо, он и спальник выбирал по своим габаритам. Он тактично подвинулся, давая ей место, положил руку ей под голову, и на этом остановился. Она чувствовала, что возбуждает его, как не чувствовать, лежали они впритирку, и её заметно трясло. Но он только погладил её по голове, успокаивая, и мягко сказал: – Золотко, ты же не хочешь, чтобы я взял тебя назло Юльке? Поверь, это слишком большая жертва, чтобы меня отвлечь от невесёлых мыслей. Давай, я отвлекусь, просто думая, что ты рядом.
Светланка сразу успокоилась, поворочалась немного, устраиваясь поудобнее, как в детстве, когда ещё девчонкой залазила в кровать к отцу и блаженствовала, пока не приходила мать и не выгоняла её.
Сейчас она, не глядя на Костю, прошла к водопроводу, который как раз освободил Сергей. Но особо пообщаться у них не получилось – вышел Головенко, глянул на Сергея с Костей и сказал: – Ребята, вы мне нужны. Дайте мне привести себя в порядок и соберёмся в лаборатории. Днём со всей компанией будет Лобанов, референт министра. Надо подобрать веские доводы в необходимости затрат на все местные посты.  Кроме того, что это роскошная база отдыха, конечно. Серёжа, пока я умываюсь, подготовь последние наблюдения. Костя, ты делал расчёты по подвижке завала, запроси через интернет, пусть пришлют сюда. С Лобановым демагогией не обойдёшься, надо цифры!
Сразу после завтрака они засели в лаборатории и Светланка заскучала. Она взялась помогать поварихам, но те и сами нормально справлялись, и когда незанятый народ направился на пляж, отпустили и её: – Беги, девонька, отдыхай! Тебе за такую помощь премию не дадут!
Она поплавала немного, и вылезла на берег погреться. Солнце поднялось уже довольно высоко и припекало. Коля предложил подогнать катер и ушёл к мосткам, Саша, явно рисуясь перед Юлей, поплыл через озеро на другой берег, и на какое-то время Светланка с Юлей остались одни.
Светланка продолжала лежать, подставив солнцу загорелую спину, Юля встала над ней, с полминуты молча смотрела на неё, потом в сердцах выдавила: – И откуда ты взялась, такая?!
Светланка буркнула, не поднимая головы: – Не отдам! – потом села, глянула Юле в глаза, – Никому не отдам! А уж тебе и подавно! Хватит, он настрадался из-за тебя! Да и зачем ему такая… вертихвостка!?
Юля поджала губы, бросила зло: –  Много ты понимаешь, девчонка! Каждый может ошибиться! А он – мой! Был мой и будет мой!
– Не отдам! – повторила Светланка и снова легла.
– Посмотрим! – Юля зло усмехнулась, – Кто ты для него?! Ноль без палочки! Девочка по случаю, чтобы мне насолить!
Светланка снова села: – Слушай, ты от него сбежала? Почти из-под венца сбежала! Что ты теперь хочешь? Катись к своему Сароянцу! Или он тебя выгнал?! Небось, и от него бегать начала?! Выгнал, и ты быстренько сюда вернулась! Не отдам!
Судя по реакции Юли, Светланка попала в точку – она побледнела от гнева, потом побагровела, и неизвестно, к чему бы этот разговор привёл, если бы не подкатил Коля на катере, остановился метрах в пятнадцати от берега, позвал: – Девочки, давайте сюда!
Светланка, не говоря ни слова, поднялась, с разбегу плюхнулась в воду, в несколько гребков подплыла к катеру. Коля помог ей выбраться из воды, и она уселась на корме, поджав губы и ещё не отойдя от стычки. Юля тоже подплыла, с Колиной помощью влезла на катер, презрительно глянула на Светланку, перелезла через лобовое стекло, и, поджав ноги, разлеглась на капоте, где вчера так по-хозяйски развалился Алабай.
Коля сел за руль, рванул с места, заложив крутой вираж и чуть ли не встав на редан, и направился к противоположенному берегу, где уже прыгал и махал руками Саша. Приняв и его на борт, он сделал несколько кругов по озеру, выжимая из мотора всё, что можно, пока не увидел, что на базовом берегу появились Головенко и Сергей с Костей. Он с сожалением направил катер к берегу и остановился метрах в десяти на безопасной для катера глубине. Светланка тут же спрыгнула в воду и поплыла к берегу.
– Как техника? – спросил Головенко.
– Зверь! – Коля явно гордился своими кренделями, – Можно в гонках участвовать! Жалко, не с кем!
– Ты, Николай, пассажирам билеты за прогулку продал? – встрял Костя, – Тут бензин золотой у нас!
– Хорошо, – усмехнулся Головенко, – на первый раз мы ему простим, будем считать, что он готовил технику к передаче. А потом будет бензин на горбу таскать. Сколько тут от пасеки?
– Семь километров вверх по горам, – негромко сказал Сергей.
– Только-то?! – рассмеялся Головенко, – Мы в своё время и подальше бегали. Правда, за водкой.
Засмеялись все, только Коля сконфуженно молчал.
– Ладно, – примирительно сказал Головенко, – Ты подгони катер к молу. Сергей, давай-ка на головные посты сплаваем. Надо бы один из главных доводов проверить. Юлия Аркадьевна, с нами хотите? Вы приоденьтесь только, а то сгорите на горном-то солнышке!
– А можно мне с Вами? – тут же попросила Светланка, – Я мигом, оденусь только!
Головенко посмотрел на неё, как будто только увидел, и спросил: – А вы, девушка, собственно, кто? На каких, так сказать правах?
Светланка бросила быстрый взгляд не Сергея, потом посмотрела Головенко в глаза и смело заявила: – А я здесь собственно на правах невесты. Сергея Викторовича невесты, – и победно глянула на Юлю.
– Ага, – Головенко почесал подбородок, улыбнулся, – Что это вы, ребята, дружно так? Одна невеста мне чуть кабинет не разнесла, другая заявления на отпуск принесла, и своё, и Алексея, ультиматумы ставит, третья… – он весело посмотрел на Светланку, – Третья, слава Богу, пока только покататься просит! Мне нового наблюдателя на пост искать не придётся? – он вопросительно посмотрел на Сергея. Тот изумлённо глядел на Светланку и растерянно улыбался.
– Всё, Борода, – сказал тихонько Костя, теперь не отвертишься! Даже Головенко в курсе! И свадьбу не зажмёшь!
– Не придётся! – сказала Светланка твёрдо, – Я институт закончу и сюда переберусь. К вам в "Гидромет" устроюсь и приеду сюда наблюдателем!
– Решительная у тебя невеста, Сергей Викторович. Одобряю! – Головенко покивал, задумался, – Придётся принять! Меня метеорологи задолбали уже, а тут такой подарок.
II

Когда Головенко с компанией вернулись из поездки, за столом во дворе сидела Вера, рядом восседал Лобанов, подтянутый, вальяжный в своём темно-синем спортивном костюме и огромных тёмных очках средних лет мужчина. По тропе подтягивались новые и новые прибывшие, валились, уставшие, прямо на траву, и двор постепенно наполнялся народом. Между ними сновал ошалевший, явно не привыкший  к такому нашествию Алабай.
Головенко радушно поздоровался, усмехнулся, взглянув на Веру, представил Лобанову Сергея с Костей, и они тут же удалились в лабораторию. Сергей только и успел шепнуть Светланке: – Мы до обеда не освободимся, так что ты тут распоряжайся.
Светланка немного растерянно посмотрела на него: – А что надо?
– Как что? – удивился Сергей, – Ты хозяйка? Вот и хозяйствуй. Людей по палаткам распредели, по желанию. Только нашу палатку никому не отдавай. Да для Кота с Верой место отдельное найди, у Кота в комнате Лобанов спать будет. Да и на мою кровать претендент найдётся. Веру в помощницы возьми, она туристка, в этом деле должна разбираться.
Светланка отнеслась к поручению со всей серьёзностью, усадила Веру регистрировать всех прибывших, спальники выдавала под расписку, как заправская дежурная по гостинице, распределяла всех по палаткам, благо, места хватило всем, и даже с избытком – с автобусами прибыло человек шестьдесят, а четырёхместных палаток поставили двадцать. Да ещё не знающая этого Вера привезла свою двухместную. То, что сама Светланка будет ночевать в палатке с Сергеем, вроде бы само собой разумелось.
И Светланка, и Вера были настолько заняты, что до обеда обстоятельно поговорить у них не получилось.
Обедали в столовой в три приёма – одновременно такое количество народа там просто не помещалось. И затянулся обед часов до четырёх.
Сразу после обеда Головенко попросил никого не расходиться и собрал всех в роще сразу за палатками. Когда все расселись, в основном прямо на траве, на подстилках, он встал и объявил:
– Друзья мои, пользуясь тем, что большинство участников конференции находится здесь, я хочу, чтобы конференция продолжилась. Одним из вопросов конференции проходит вопрос о состоянии озера, на котором мы сейчас находимся. И у нас есть один представитель нашего института, которого по этому вопросу просто необходимо заслушать, но находясь постоянно здесь, он просто не может быть в городе. Я имею в виду Сергея Викторовича Маслова, наблюдателя, ведущего инженера, не один год изучающего водный режим озера непосредственно на месте. У него собраны богатейшие материалы по изучаемому вопросу. Мне кажется, нам будет небезынтересно его послушать.
Народ одобрительно загудел, и Головенко пригласил: – Сергей Викторович, прошу!
Сергей вышел к импровизированной трибуне из небольшого столика, и Светланка подивилась: он успел переодеться в цивильный костюм, в котором был на их романтическом вечере позавчера. Костюм этот резко денонсировал с походными костюмами всех окружающий, но Сергея это нисколько не смущало.
– Господа! – начал он, – Мне хотелось бы доложить Конференции результаты моих многолетних наблюдений, и некоторые выводы, вытекающие из этих наблюдений.
Всем известно, что пять лет назад в этих местах произошло землетрясение магнитудой восемь и две десятых балла, которое вызвало опасные подвижки естественной плотины, благодаря которой и существует озеро, – говорил он спокойно, убедительно, приводил массу цифр, и Светланка поначалу заслушалась, обращая внимание, в основном, на то, как он говорит. Что он говорит, она понимала плохо, так как ни в сейсмологии, ни в гидрологии совершенно не разбиралась. И по его ровному тону ей казалось, что и все слушатели должны принять доклад на "ура". Тем неожиданнее для неё было, что вслед за Сергеем к столику выскочил молодой человек в толстых роговых очках и начал горячо оспаривать его выводы. Сергей спокойно возражал, завязался профессиональный спор, и Светланка заскучала. Она поискала глазами Веру, та сидела с Костей поодаль и тоже отчаянно скучала. Стараясь не привлекать внимания, Светланка поднялась, поманила Веру рукой, и направилась с поляны в глубину рощи. Вера быстро догнала её.
– Какой Сергей молодец, – воскликнула она восхищённо.
– Да, – Светланка покивала, – Ещё бы этот очкарик не лез. Насел прямо!
– Ничего, – Вера усмехнулась, – Костя сказал, что у них позиция железная! Он после этого очкарика выступать будет. Говорит, в лепёшку раскатает!
– Костя молодец! Как он у тебя? – Светланка глянула с интересом.
– Всё хорошо! – Вера вздохнула, – Я как в город приехала, даже в общагу заезжать не стала, сразу к нему в институт. Он мне ключ отдал от своей комнаты. Они, оказывается, с Сергеем в одной комнате живут, в семейном общежитии. Только ведь Сергей там не бывает! Так что мы вдвоём жили!
– Здорово! А вздыхаешь с чего?
– Ты знаешь… Мне кажется, что он меня боится!
– Боится? С чего ты взяла?
– Он очень поздно с работы приходит.
– Ну и что? Они же трудоголики сумасшедшие, что он, что Сергей!
– Я у соседей спрашивала. Говорят, раньше, до меня, такого не было.
Светланка долго смотрела в сторону, теребя в руках веточку, потом, несмотря на Костино предупреждение, проговорилась: – Я, кажется, знаю, в чём дело.
Вера удивлённо взглянула на неё.
– Помнишь, я тебя уже предупреждала? Нельзя же на мужика бульдозером переть! Он, конечно, молодой, даже младше Сергея. Но не семижильный же!
– Он тебе что, жаловался?
– Ничего он не жаловался! Просто, раз он от тебя бегает, делай выводы!
Вера внимательно посмотрела на подругу и сокрушённо вздохнула.
– Вздыхай, вздыхай! – Светланка засмеялась, – Думай, что делаешь! Смотри, сбежит он от тебя!
Вера помолчала, потом махнула рукой: – Ничего, разберёмся! Никуда он от меня не денется! – ещё помолчала, спросила, – У вас-то как?
Светланка засмущалась, покраснела: – Мы сегодня в одном спальнике спали.
Вера изумлённо уставилась на неё.
– Я сама к нему залезла! – продолжала Светланка, – А он не стал возражать.
– Так ты у нас теперь невеста? Или уже жена?
– Не жена. Он меня пожалел.
– Дурак!
– Почему дурак? Так даже лучше… пока…
Она захихикала.
– Ты что? – удивилась Вера.
– Я сегодня его шефу его невестой представилась!
– Да ты что! И Сергей тоже слышал?
– Слышал! Он рядом стоял.
– И что?
– По-моему, он так удивился, что ничего сказать не мог! – она довольно засмеялась.
Они вернулись на лужайку, когда заканчивал своё выступление Костя. Сразу после него слово взял Лобанов.
– Тут молодые люди горячо и, можно сказать, самоотверженно защищали направление на продолжение наблюдений на озере. Я думаю, в такой горячей защите нет особой необходимости. Наблюдения эти очень ценны для гидрологической науки и имеют большое практическое значение. Не забывайте, что внизу у нас город с миллионным населением! На учёном совете я буду настаивать на продолжении и даже расширении этих работ. А некоторые скептики, – он посмотрел на очкарика, – либо не понимают вопроса, либо рассчитывают за счет закрытия этой темы получить дополнительное финансирование на свои работы!
Светланка взглянула на Сергея. Он улыбался и при последних словах Лобанова довольно потёр руки.

III

Ужин, плавно переходящий в банкет, решили организовать на свежем воздухе, всё равно в столовой все сразу не помещались. А делать банкет по очереди было просто смешно. Для этого Сергей, позвав на помощь Костю, Колю и еще с десяток мужиков, вытащил из запасника огромную кошму, завезённую сюда ещё года три назад, когда только начиналось строительство дома. В своё время на ней спали рабочие, а после окончания строительства она так и осталась здесь, вывозить её не было смысла. Расстелили кошму на той же лужайке под берёзами, где проходила импровизированная конференция. На ней тут же разлегся Алабай, укоризненно поглядывая на хозяина – как же, скрывал такую удобную подстилку! И лежал до тех пор, пока поварихи не начали выставлять на кошму приготовленные закуски и не попросили Сергея убрать зверюгу: уж слишком заинтересованно он поглядывал на нарезанную колбасу! Да и вообще мешался под ногами и не давал нормально работать. Сергей отвёл Алабая к конуре, но, видимо, у кошмы было гораздо интереснее, и минут через пять, уловив момент, когда хозяин на что-то отвлёкся, он вернулся и снова разлёгся на самом ходу.
– Да что же это такое?! – не выдержала, наконец, Даша, споткнувшись об него в очередной раз, – Уберёт кто-нибудь эту заразу?!
Рядом как раз проходила Светланка. Она наклонилась к Алабаю, взяла его за холку: – Алабаюшка, милый! Все тебя гонят, всем ты мешаешь! Пойдём со мной, пойдём, родной!
Алабай вскочил и побежал за ней. Посреди двора как раз открыли казан с пловом, Костя огромной шумовкой перемешивал рис, доставал сочные куски мяса и перекладывал их на блюдо, где Головенко, не доверявший никому такую операцию, сам разрезал их на мелкие кусочки, срезал мясо с костей, а кости кидал в таз рядом со столом.
– Никто о тебе не думает, никому ты не нужен! – между тем причитала Светланка, выбрала из таза огромную баранью лопатку, покрутила под носом Алабая и бросила её к конуре. Алабай тут же занялся делом, больше ни на кого не обращая внимания.
– Ну вот, – Светланка удовлетворённо потёрла руки, – А то все тебя гонят, а нет угостить, приголубить!
Костя оторвался от своего занятия и легонько зааплодировал. Светланка шмыгнула носом, гордо глянула на них с Головенко, и пошла дальше командовать организацией банкета.  Она на полном серьёзе ощущала себя полноправной хозяйкой и не обращала внимания ни на незлобливые шуточки Кости, ни на косые взгляды Юли, ни на оценивающие – Сергея и Головенко.
Приезжий народ с удовольствием подчинялся её командам, и к тому времени, когда подали несколько блюд с пловом, всё для банкета было готово.
Поварихи хотели было для Лобанова, Головенко и нескольких дам в возрасте накрыть отдельный стол, но Головенко с Лобановым возмутились: зачем же отрываться от народа?!
Рассаживались шумно и весело, чуть ли не в три ряда вокруг импровизированного дастархана – расстеленных посреди кошмы простыней, заменявших скатерти.
Головенко взял на себя роль тамады и дал слово Лобанову. Тот говорил долго и красиво, об озере, о конференции, о значении его для города и о значении наблюдений на нём, о Сергее как о самоотверженном учёном, и говорил бы ещё дольше, если бы Головенко тихонько не напомнил ему: – Вадим Егорович, вы тост говорите.
Лобанов покивал и быстро закруглился: – Друзья, давайте выпьем за процветание этого благословенного места, за его хозяина и симпатичную хозяйку!
Светланка покраснела больше от удовольствия, чем от смущения.
После Лобанова говорили многие, выпивки на тосты хватало. И почти все так или иначе упоминали и её. Сергей поглядывал на неё с легкой ироничной улыбкой, а она просто упивалось своей ролью.
Быстро темнело. Но Сергей с помощью нескольких мужчин заранее наладил освещение из гирлянды электрических лампочек, протянутой прямо по деревья вокруг кошмы, и под одобрительный гул собравшихся сам зажёг свет. Потом зачем-то направился в дом. Светланка на некоторое время потеряла его из вида, и этим тут же воспользовалась Юля.
– Ну что, жених, – ехидно сказала она, подойдя сзади, – Я смотрю, тут без тебя – тебя женили! Может, пора "горько!" кричать?
– Кричи, если глотки не жалко! – разговаривать с ней, тем более в таком тоне, Сергей был совсем не настроен.
– Может, одумаешься? – Юля говорила с Сергеем, а смотрела в сторону, – Пока не поздно-то?
Сергей посмотрел на неё насмешливо: – Золотко! Даже если я и одумаюсь, что, впрочем, маловероятно, нравится мне эта девочка, – он погладил бороду, покачал головой, – Даже если я и одумаюсь, тебе сюда, – он постучал по левой стороне груди, – путь заказан. Ты сама ворота захлопнула, что ты теперь хочешь?
– Тебя хочу! Неужели трудно понять, что это была ошибка?!
– Понять можно. Твой Арни кому хочешь голову вскружит, – Сергей снова задумчиво погладил бороду, – Понять можно. Простить нельзя.
– Жестокий ты! Раньше ты таким не был!
– Какой уж есть!
– Ты же так меня любил! Неужели всё прошло?
– Я любил Юленьку Смирнову. А её больше нет.
– Ну почему же? Вот же я! Ты думаешь, я так сильно изменилась?
– Я думаю, ты не изменилась совсем. Просто я знал и любил другую Юленьку Смирнову. Может быть, я её и придумал. И она ушла от нас пять лет назад. Так что, извиняй. И прощай, другого от меня ты не услышишь.
К ним подошла Светланка, взяла его за руку: – Серёжа, там народ тебя потерял! Пойдём.
Потеряв Сергея из вида несколько минут назад, она почуяла неладное и принялась искать его. А увидев немного в стороне рядом с Юлей, тут же бросилась, как ей казалось, на выручку.
И когда они пошли к кошме, всё ещё держа его руку, обернулась и одними губами показала: "Не отдам!"
В самый разгар застолья с кошмы поднялся Костя, вывел Веру на самое светлое место и прокричал, перекрывая общий гул: – Друзья мои, минуточку внимания!
Шум немного стих, все уставились на них.
– Друзья мои! – между тем продолжал Костя, – разрешите мне использовать теперешнюю романтическую обстановку и сделать одно предложение! – он повернулся к Вере, взял её за обе руки, – Вера, за последнее время мы хорошо узнали друг друга. Ты потрясающая девушка! Я тоже не последний балбес, – он немного картинно опустился перед ней на одно колено, – Будь моей женой!
Вера подняла его с колена и бросилась ему на шею. Народ дружно зааплодировал. А она, покрывая его поцелуями, оторвалась на секунду и тихонько прошептала ему на ухо: – Сегодня же ночью, милый!
Светланка ошарашено смотрела на них, потом глянула на Сергея, как он среагировал на решение друга? Снова завладела его рукой, приложила к груди, поискала глазами Юлю, увидела её на противоположенной стороне дастархана, и снова выразительно прошептала одними губами: "Не отдам!"
Автор: Виктор Игнатиков / Дата: 20.07.2014

Йети, глава 5, разделы I-IV

I

Неделя прошла в блаженном бездумном отдыхе и сладких Костиных мучениях. Вера вняла Светланкиным увещеваниям, но хватило её только на одну ночь. Костя, памятуя ненужную Сергееву помощь, больше не жаловался. Но по виду его и по настроению было понятно, что даётся это ему с трудом. Избавление пришло неожиданно.
В конце недели Сергей к ужину вышел из лаборатории с распечатанной на принтере телефонограммой.
– Кот, тебя срочно Головенко вызывает. Завтра, максимум послезавтра надо быть в институте.
Костя заметно повеселел, взял у Сергея распечатку, внимательно перечитал: – Добро! Передай там, буду завтра после обеда!
Сергей на насколько минут ушёл к компьютеру, вернулся и пробурчал: – Мог бы и сам отстучать!
– Я в отпуске! – парировал Костя, – и потом, это твой компьютер, не дай бог, случится что, ты же меня живьём сожрёшь!
– Трепло! – Сергей сел на свободный стул между Костей и Светланкой. Она наклонилась к Сергею:
– Головенко, это кто?
– Головенко? Головенко это голова! Царь и бог нашей гидрологии. Доктор наук, профессор, директор института, не халам-балам! Да я про него рассказывал!
– Не помню, – Светланка наклонилась над тарелкой, проглотила пару ложек, потом подняла глаза на Сергея и так же тихо спросила, – А как же… Вера?
– А что Вера? – Сергей удивился, – Слушай, это же работа! Не век же Коту здесь торчать! Как-нибудь разберутся!
Вера сидела пришибленная, уткнувшись в свою тарелку, и в Костину сторону старалась не смотреть. Он несколько раз перечитал послание, потом, явно для неё, зачитал его вслух: – Сергею Маслову. По возможности прошу сообщить Константину Ерёменко, с просьбой прервать очередной отпуск и прибыть в институт до 27 июля для участия в международной конференции. Директор В.П. Головенко. Никуда не денешься, надо ехать!
Вера выслушала молча, ничего не сказала, поднялась и, не доев, медленно пошла в дом. Уже на крыльце громко всхлипнула и, не выдержав, разрыдалась и убежала. Костя смотрел ей вслед задумчивым взглядом.
– Что сидишь? – сказал Сергей, – Иди, успокаивай!
– Ты думаешь, надо? – Костя поднялся, но стоял в нерешительности.
– А то! Любишь кататься…
– Да кто бы любил!.. – Костя махнул рукой и пошёл в дом. Лена с Надей значительно переглянулись, а Алёша покачал головой: – Да бросьте вы! Всё у них будет нормально! Вы что, Кота не знаете? Он ещё никогда никого не бросал!
Вера лежала на своей кровати, уткнувшись в подушку, и рыдала, захлебываясь слезами. Костя присел на краешек, хотел взять её за руку, но она резко её отдёрнула. Он встал, вытащил сигарету, нервно закурил. Постоял немного, покачал головой: – В чём дело, девонька? Меня отзывают, это работа. Я, может, этой конференции два года жду! Я же не говорю, что мы больше никогда не встретимся! Что ты, в самом деле?! Отдыхай, ни о чём не беспокойся, приедешь в город, там и поговорим.
Вера оторвала голову от подушки: – О чём?!
– А что, нам и поговорить не о чем? Не только же в постели кувыркаться! О нас, о жизни.
Вера села на кровати: – О какой жизни?
Костя усмехнулся: – О нашей жизни! Может быть, и совместной.
У неё расширились глаза: – Правда?
Костя вздохнул, сказал туманно: – Пути Господни…
Через несколько минут она привела себя в порядок, и вышли они вместе. Костя галантно придерживал её под локоток.
Ночью разразилась жуткая гроза, к утру тропа раскисла. Но Костя всё равно собрался и ушёл. Ушёл рано утром, не попрощавшись ни с кем. Проснувшись утром и обнаружив, что его рядом нет, Вера выскочила на двор, обежала всю базу, и не найдя его нигде, ворвалась в свою комнату, где ещё спала Светланка. Она так шумно плюхнулась на кровать, что Светланка проснулась, села на кровати и непонимающе уставилась на неё.
– Он уехал! – голос у Веры задрожал.
– Так он же ещё вчера говорил, что сегодня уедет! – удивилась Светланка.
– Он даже не простился!
– Ну что ты, в самом деле! Ты же ещё спала! Он просто тебя пожалел! – Светланка была совершенно права, но Вера всё равно не успокаивалась: – Нет, он меня совсем не любит!
– Ну что ты ерунду говоришь?! Он тебе что говорил? Приедешь в город, там встретитесь и решите всё. Он тебе свой телефон дал?
– Дал.
– Ну, и что ты ещё хочешь?
– Почему он не простился? Не разбудил меня?!
– Я же говорю, он тебя пожалел. И потом, если бы он тебя разбудил, разве бы ты его отпустила сразу?
Последний довод подействовал, Вера успокоилась. И уже через двадцать минут, приведя себя в порядок, взялась помогать Светланке готовить завтрак, сегодня была их очередь.
Впрочем, хватило её ненадолго. Уже вечером следующего дня, когда они со Светланкой готовились ложиться спать, она неожиданно предложила: – Ланка, давай домой уедем!
– Зачем? – не поняла Светланка, – До занятий еще почти месяц! Что мы там будем делать?
– Он же меня забудет! Поехали!
– Никуда я не поеду!  Целый месяц зря потерять! Да ты что? И потом… У тебя Костя есть… ну, почти есть, а у меня пока никого! Думаешь, если я сейчас в город уеду, это мне в чём-то поможет? Нет, никуда я не поеду!
Вера сникла. Ещё пару дней она ходила, как в воду опущенная, а на третий заявила, что больше терпеть она не может и утром уедет в город. А Светланка может оставаться и пусть потом выбирается сама. За ужином она объявила это во всеуслышанье. Девушки, узнав, что уехать собирается только она, в Светланка решительно остаётся, переглянулись, почему это происходит они хорошо понимали.
Сергей покивал головой и сказал: – Твоё дело, конечно, но одну тебя я тебя отпустить не могу, сама понимаешь, горы есть горы. А я смогу тебя проводить только послезавтра.
–  Ничего, я провожу, – вызвался Алёша, – Мы с Леной пройдёмся до пасеки. Я надеюсь, пасечник не откажется до автобуса её подбросить.  Да и нам уже тоже договориться не мешает, пора уже и честь знать!
Лена только согласно кивнула. На том и порешили.
Поднявшись в свою комнату, Вера со Светланкой болтали ещё часа три, прощались и никак не могли наговориться. А совсем уже засыпая, Вера посоветовала: – Ты тут посмелее будь. Понастойчивее. И ничего не бойся!
А утром сразу после завтрака они ушли.
Вернулись Алёша с Леной под вечер, и сразу объявили, что завтра надо собираться домой. Пасечник уезжал в город на две недели, и если не подойти к нему завтра, то потом, чтобы во время выйти на работу, придётся четыре дня пешком идти до автобуса. А тут попутный транспорт до города. Надя только повздыхала – горный отдых раньше срока кончается! – а Светланка сказала, что ей торопиться некуда, и если Сергей не возражает, она бы ещё осталась. Сергей только внимательно посмотрел на неё, и пошутил: – С одним условием! Готовить тебе придётся! И на себя, и на меня, и на Алабая.
Светланка с радостью согласилась.
Вечером они устроили прощальный ужин, девушки постарались, и накрыли шикарный стол. Сергей снова достал своего вина, но памятуя, что завтра идти немалый путь, пили мало. Зато много шутили, и пару раз даже прошлись по поводу того, с какой настойчивостью Светланка идёт к своей цели. Она только розовела и ничего не отвечала.
Алабай, заведённый общим ажиотажем, метался от одного к другому, опирался передними лапами на их колени и норовил лизнуть в лицо.
Подъём назначили на пять утра, и хотя Сергей и Светланка никуда не собирались, они поднялись вместе со всеми.
Собирались на скорую руку и суматошно. Не могли найти элементарных вещей. У Нади пропал тюбик с зубной пастой, она уже собиралась махнуть рукой, но тюбик нашёлся в конуре Алабая. И как не пыталась она забрать его, Алабай только скалился, показывая страшные зубы, и к конуре никого не подпускал. Даже Сергея.
Часам к восьми, наконец, собрались. Светланка с Сергеем проводили их до перевальчика над утёсом, долго стояли, пока отъезжающие не скрылись за поворотом тропы. Наконец Сергей повернулся к ней: – Ну что, пойдём? – и улыбнулся сквозь бороду. И ей показалось, что его чуть насмешливый взгляд говорит: "Ну что, подруга, добилась своего?"

II

Ничего в отношениях Светланки и Сергея не изменилось. Он был доброжелателен, даже предупредителен, но и только. Никаких шагов к более близким отношениям он не делал.
Чего Светланка ждала от этой жизни вдвоём? Толково объяснить это она и себе бы не смогла. То, что Сергей не просто нравится ей, она поняла уже давно, ещё разу после охоты. И уже была готова на всё, чтобы не просто завоевать его расположение.
Наблюдая за Верой, за её отношениями с Костей, она часто представляла себя на Верином месте. И Серёжу на Костином. Не сказать, что она мечтала затащить Сергея к себе в постель, но, если бы это помогло, была готова даже на это.
  Конечно, она побаивалась нарваться на такую же отповедь, какую получила Таня. Но и просто ждать, когда он соизволит обратить на неё более пристальное внимание, она не могла.
В первый же вечер она допоздна просидела с ним в лаборатории, наблюдая, как он работает, попыталась завести разговор, но он мягко сказал: – Ланка, солнышко! Мне тут пару расчётов закончить надо, завтра отчет посылать. Ты помолчи, лады!
Боясь, что он просто выгонит её, она замолчала. А поздним вечером, когда они уже собирались ложиться спать, под надуманным предлогом пришла к нему в комнату.
– Серёж, а ты завтра что собираешься делать? – глупее вопроса задать было невозможно, его распорядок день ото дня почти не менялся. Но ничего другого придумать она не могла.
– Завтра? Как обычно. А что?
– Помнишь, когда мы на охоту плавали, ты меня обещал стрелять поучить? Может завтра?
Он улыбнулся: – Нет, Ланка, завтра ничего не получится. Завтра мне на дальние посты идти, ленты на самописцах менять пора. И послезавтра не получится, ты уж потерпи немного. И завтра одна тут покомандуй, я вернусь поздно.
– Поздно, это когда?
– Поздно, это после обеда, ближе к ужину. А теперь спать давай, поздно уже.
Она постояла ещё несколько секунд, как будто хотела ещё что-то сказать, так и не решилась, развернулась и пошла к себе в комнату.
Когда она поднялась утром, Сергей уже ушёл. До обеда она маялась, не зная толком, чем заняться. Она покормила Алабая, искупалась, пообедала сама тем, что оставалось с вечера. И почти сразу после обеда принялась за готовку.
Готовить Светланка особо не любила. Хотя мать и привила ей кулинарные способности с детства. Но когда надо было особо отличиться, готовила с фантазией и удовольствием. И на этот раз она очень старалась, ей хотелось, чтобы Сергею не просто понравилась её готовка.
Сергей пришёл раньше, чем она всё приготовила. Пришёл уставший, но довольный – по пути ему удалось подстрелить зайца. Он небрежно бросил добычу на стол и принюхался. В казане на таганке томилась капуста с мелко нарезанными кусочками мяса – Светланка готовила бигус. Почищенная и нарезанная картошка ждала своей очереди в тазу, рядом лежали спкции.
– У нас праздник? – Сергей взглянул на Светланку с интересом.
– Почему праздник? – удивилась она.
– Ну как же! Такой ужин!
Светланка покраснела от удовольствия: – Ничего особенного.
Пока доходил ужин, и она собирала на стол, Сергей освежевал принесённого зайца, снял и обработал шкурку: – Подарок тебе будет! На шапку тут, пожалуй, не хватит, на воротник тоже. Мы тебе варежки сошьём! Хочешь варежки? А на воротник я тебе лису раздобуду, хочешь?
От этой простой его болтовни между делом она млела и уже ждала от этого ужина чего-то необычного, чего-то из ряда вон. Сергей её состояние понял, улыбался какой-то странной, непонятной улыбкой и изредка задумчиво и долго поглядывал на неё. Казалось, он что-то решает и никак не может решить для себя.
Только они успели расположиться за столом, и без того вечереющее небо заволокло тучами, сверкнула молния, тишину разорвал раскат грома и разразился прямо-таки тропический ливень. Светланка ахнула и кинулась переносить всё со стола в дом. Сергей подхватил казанок вместе с таганком и тоже перенёс его в столовую. Пока метались со двора в дом и обратно, промокли насквозь. А когда перенесли всё, Светланка задержалась на крыльце и расхохоталась. Её тщательно уложенная причёска, с которой она возилась добрых полчаса, превратилась в неэстетичное мочало, тушь с ресниц растеклась по щекам, красивая рубашка в цветочек прилипла к телу, по джинсам бежали ручейки. Вышел Сергей, посмотрел на неё, тоже рассмеялся, приобнял за плечи и мягко сказал: – Ты переоденься. Да с ветра уйди, простынешь!
Приводила себя в порядок она долго и тщательно. С каким-то остервенением вытирала волосы, просушить их было нечем и негде, но она постаралась снова уложить их в причёску, пусть не такую пышную, как получилась раньше, но вполне приемлемую. Подвела брови, снова покрасила ресницы, прошлась помадой по губам. Одела простенькое, но аккуратное тёмно-синее обтягивающее платье, которое и взяла-то с собой сюда в горы на всякий случай. А когда спустилась в столовую, обомлела, замерев на пороге.
Сергей сидел в голове стола, закинув руку на спинку стоящего рядом свободного стула, и улыбался, попыхивая трубкой. На нём был элегантный тёмно-коричневый костюм, из-под бороды виднелся модный галстук. Из специально перенесённого из лаборатории динамика лилась тихая музыка. Верхний свет был притушен, горел только неяркий ночничок над дверью в кухню. А на столе рядом с бутылкой шампанского и небольшим букетиком полевых цветов горели только что зажжённые свечи.
Они просидели до поздней ночи, неторопливо беседуя обо всём и ни о чём. Говорила, впрочем, в основном Светланка, говорила о своей жизни, об учёбе, о будущей профессии. О своих интересах и наклонностях. Вспоминала своё детство в небольшом посёлке, где и школы своей не было, детишек каждое утро возил за двадцать километров видавший виды старенький автобус. Рассказывала о поселковых подружках, которые, как и она, разъехались, кто куда, искать своё девичье счастье.
Сергей слушал с интересом, к месту вставлял едкие реплики, в меру шутил, кивал головой и поддакивал, где надо, и не торопился закончить этот романтический ужин, и уйти отдыхать, хотя отмахал сегодня шестнадцать километров  и достаточно устал. Институтское начальство никак не могло расщедриться на мотор к лодке, и на дальние посты приходилось ходить пешком.
Гроза давно убежала куда-то за хребет, на дворе было свежо и прохладно. Они вышли подышать перед сном, Сергей с удовольствием раскурил трубку. Немного помолчал, потом предложил: – Ну что, золотко, давай баиньки. Завтра мне на нижний пост сходить надо.
Светланка переоделась ко сну, посидела немного на кровати и не выдержала. Надела халатик и спустилась к нему в комнату. Он уже лёг, но ночник ещё не погасил. Она присела на край его кровати, нагнулась и легко поцеловала его в губы. Её заметно трясло.
Он взял её ладошки в свою ручищу, погладил по коленке: – Ланка, солнышко! Всё было просто замечательно, спасибо тебе. И продолжения не надо.
Она сразу сникла: – Я тебе не нравлюсь?
Он отрицательно покачал головой: – Не в этом дело. Просто… я не готов быть твоим… до конца. Пока не готов.

III

Из-за сизого в утренней рассветной дымке хребта выползло ласковое раннее солнце, заползло в заросли можжевельника под вершиной и рассыпалось по поверхности озера мириадами солнечных брызг. Лёгкий ветерок гнал невысокие волны, она качалась на них, лёжа на воде, как в гамаке. По телу разливалась божественная истома, и хотелось только качаться так бесконечно. Но поднимая тучу брызг, вывалив язык и постоянно отфыркиваясь, к ней подплыл Алабай, ухватил зубами за размокшую копну на голове и потащил к берегу. На берегу, улыбаясь, ждал Сергей. Он погладил её по круглому плечу, смахивая янтарные брызги, взял за руку и, не говоря ни слова, повёл в дом. Положил на свою широкую кровать, осторожно снял мокрый купальник. Легкий румянец стыда вспыхнул на её щёках, а он положил свою огромную, но неожиданно мягкую и нежную руку ей на живот, наклонился и поцеловал её. Его пышная борода щекотала шею, обнажённую грудь, она задохнулась в пароксизме страсти и… проснулась. Всё ещё дрожа от возбуждения, села на кровати. Зябко повела плечами – надо же, приснится такое! Дошла, называется! Встала, накинула халатик и спустилась вниз.
Дверь в комнату Сергея была, как всегда, открыта настежь, он ещё спал, разметавшись по кровати. После вчерашней грозы было свежо и прохладно, но одеяло у него прикрывало только ноги. Светланка приостановилась у распахнутой двери и засмотрелась на его мощный торс. Ей вдруг неудержимо захотелось зайти, присесть на кровати, погладить эти горы мускулов, даже поцеловать их. Но она только вздохнула. Сергей заворочался, и она тут же стремительно отошла от двери.
На дворе было сыро и неуютно. Собирать на завтрак она решила в столовой. Быстро убрала со стола следы вчерашнего вечера, пожалуй, лучшего вечера в её жизни. Улыбнулась грустно, убирая свечи – когда ещё такое повторится?!
Со двора послышался шум – поднялся Сергей и завозился у водопровода, приводя себя в порядок. Она поставила чайник и вчерашний бигус разогреваться на газовую плиту и вышла на крыльцо. Сергей закончил умывание и с наслаждением растирался махровым полотенцем. Светланка снова залюбовалась – по его крепким рукам перекатывались тугие шары мускулов. Он увидел её, подошёл, легонько щёлкнул по носу, продекламировал ни к селу, ни к городу:

Что нам просторы и туманы,
Рассвета розовая нить!
Любовью сыты мы и пьяны!
Её ли в этом нам винить?!

И потянул носом – из кухни шёл аромат разогреваемого бигуса: – Да ты, хозяюшка, не только кашей на сгущённой бурде подчевать собираешься!
Светланка зарделась, довольная, убежала на кухню и захлопотала, как заправская хозяйка.
За завтраком Сергей, не особо скрывая, наблюдал за ней. А она хлопотала, вскакивала, то за солью, то за перцем, то, вдруг распробовав, что бигус уже суховат, за чаем, и смотрела на Сергея пронзительно-влюблённым взглядом.
Позавтракав, Сергей вытер ладонью губы и пророкотал: – Спасибо, красавица! Теперь хоть на весь день идти можно!
Ей совсем не хотелось снова весь день сидеть одной, и она загорелась: – Я с тобой пойду! Я мешать не буду!
Он с сомнением покачал головой: – Вечером гроза была, тропа ещё не высохла! Идти тяжело будет.
– Ну и пусть! – отговорить её было невозможно, – У меня вибрамы есть! Вот увидишь, я справлюсь!
Он махнул рукой: – Ладно, чёрт с тобой! Только учти, устанешь, я тебя на себе тащить не буду!
Она заулыбалась: – Неужели бросишь?
Он хмыкнул: – Ну, зачем же бросать? Чёрному альпинисту отдам, не пропадать же добру!
Она засмеялась: – Нужна я ему!
Он посмотрел оценивающе: – А то! Ты вон какая аппетитная! Сдобная! Сам бы съел, да друга жалко! Ты вот что. Ты беги, переоденься. Не в халате же пойдёшь! На сборы пятнадцать минут. А я пока посуду помою.
Она, было, возразила: – Я уберу! – но он только хмыкнул: – Да что тут убирать?! Две косушки всполоснуть, тоже мне, работа!
У себя в комнате она быстро разоблачилась, достала из шкафа все три своих купальника, на минуту задумалась, потом решительно надела бикини, покрутилась перед зеркалом, оценивая возможный эффект, вздохнула – не больно ей увиденное понравилось. Но менять не стала, поверх купальника одела гавайку, походный комбинезон, чертыхаясь, обула вибрамы, нацепила панамку и спустилась вниз.
Сергей  оценил её усилия, одобрительно хмыкнув: – Пойдёт! – в комбинезоне и вибрамах была она похожа если не на заправскую туристку, то на кинодиву, играющую заправскую туристку. На кинодиву, которой идти никуда не предстояло, но которая всем своим видом должна была показать зрителям, что ей предстоит долгий изнурительный поход.
Через полчаса они поднялись на перевальчик над утёсом. Светланка немного запыхалась и остановилась передохнуть. Три недели назад – Господи, и всего-то три недели назад! – они стояли здесь с Верой. Но тогда Светланка слишком устала и была слишком злая – на Сергея! – чтобы оценить всю красоту открывающегося отсюда вида. А сейчас у неё просто захватило дух.
– Серёжа! – позвала она негромко, – Серёжа, посмотри, как красиво!
Он тоже остановился, подошёл, покивал головой, сказал с какой-то грустью: – Да, красота! Черствеем мы тут. Когда раз в неделю эти красоты видишь, перестаёшь обращать на них внимание. А жалко. Где ещё такое увидишь?!
Ещё через час они спустились к валуну, где Светланка отдыхала и купалась по пути к озеру. И где впервые увидела Сергея. Тропа с перевальчика всё время шла вниз, они прошли весь путь, ни разу не останавливаясь, и Светланка устала. Сергей это увидел и предложил: – Вот что, золотко! Тут до постов пара шагов, ты тут отдохни, покупайся, а я уж сам.
Она с удовольствием скинула комбинезон и полезла в воду. Сергей ушёл к посту и вернулся минут через двадцать. Посмотрел, как она плавает в заводи и забрался на ту же скалу у тропы, откуда наблюдал за ней три недели назад. Светланка поплескалась ещё немного, увидела его, вылезла на тропу и потянулась, щурясь на солнце. Увидела, как он смотрит на неё, спросила: – Нравится?
Он усмехнулся, казалось его чуть ироничная улыбка говорит: "То же мне, удивила! Я недели три назад и покруче видел!" – хотя её купальник мало что скрывал. Он покивал головой: – Нравится! Местами убрать немного да Верке твоей отдать, обе в самый раз будете!
Она вздохнула: – Знаю. Срочно худеть надо!
Сергей рассмеялся: – Ты только не переусердствуй! Я всё-таки не Алабай, меня мослы не очень интересуют!
"Ага, – подумала она, – а не мослы, значит, всё-таки, интересуют!"
Пока она одевалась, он спустился на тропу, и они отправились обратно.
Поднимались к перевальчику часа полтора. Сергей не гнал, несколько раз останавливался и давал ей отдохнуть.
Когда они подходили к самому верху, со стороны города раздался стрекот, и в ущелье влетел вертолёт.
– Кого это несёт? – удивился Сергей, – Без предупреждения, не по графику! Интересно.
Вертолёт прострекотал над ними, завис в районе базы и приземлился на верхней террасе, на ровной площадке метрах в трёхстах от дома. Сергей ускорил шаг, и минут через десять они вышли к месту посадки.
У вертолёта ещё крутились винты, но люди уже вылезли из его покатого брюха. Рядом с пилотом – его выделял от остальных тёмно-синий форменный костюм – крутился Костя, у самой дверцы разминал затёкшие члены средних лет мужчина, чуть в стороне приводила в порядок смявшееся платье эффектная молодая дама.
– Смотри-ка, – сказал удивлённо Сергей, – Царь и Бог прибыл!
– Кто? – не поняла Светланка.
– Головенко! Лично и без предупреждения! Как все… – Сергей вдруг замолчал на полуслове. Светланка удивлённо посмотрела на него, и у неё нехорошо засосало под ложечкой.
Сергей, не отрываясь, смотрел на женщину. Странный у него был взгляд, настороженный, тяжёлый. Так смотрят на змею, неожиданно выползшую из-под ног. Или на приведение.
– Пойдём, – наконец сказал он после долгой паузы, – Пойдём, это моя невеста.
У Светланки сжалось сердце и всё оборвалось внутри.
– Какая ещё невеста? – выдавила она упавшим голосом.
– Бывшая, – бросил Сергей, – Пойдём, неудобно!

IV

Царь и Бог оказался на поверку тщедушным мужичонкой, упакованным в МЧС-овский костюм размера на два больше требуемого, в блестящих, будто лакированных ботинках, в огромных очках с толстыми линзами и с редкой козлиной бородкой на вытянутом лице.
– Сергей Викторович, встречай гостей! –  крикнул он неожиданно густым баритоном, когда Сергей и Светланка появились на краю поляны.
Сергей подошёл к нему, поздоровался, потом обнялся с Костей, как будто они не виделись целую вечность, а не расстались на прошлой неделе. На невесту он почти не смотрел. Светланка, напротив, на Царя и Бога почти не обратила внимания, зато на даму глядела во все глаза. Та смерила её оценивающим взглядом, что-то уясняя для себя.
– Вот, Сергей, – между тем продолжал Головенко, – решили тебя навестить! И познакомься, это Юлия Аркадьевна, фотокор центральной газеты.
– Так, Владимир Андреевич, – усмехнулся Сергей, – мы вроде как знакомы. В некотором роде. Не так давно пять лет за одной партой просидели!
– Да?! Ну вот и славненько!
Лётчик напомнил о себе: – Владимир Андреевич, побыстрей бы.
– Да, да, конечно, – заторопился Головенко, – Ребята, давайте-ка разгрузим всё и отпустим шефа. Ему сегодня ещё рейс делать!
Сергей посмотрел на него с недоумением, но спрашивать ничего не стал. Лётчик тут же исчез в грузовом люке и начал подавать ящики и узлы. Сергей и Костя принимали это добро и укладывали в штабель. Штабель быстро рос, и вместе с ним росло сергеево недоумение. И выросло до изумления, когда из люка одна за другой показались сетчатые упаковки с напитками – две с водкой и две с вином.
– Куда это всё?! –  спросил он изумлённо, – Вы что, решили тут до зимы остаться?!
Костя хмыкнул: – Не боись! Ещё и не хватит! Завтра тут шалман будет, не повернёшься! Считай, вся конференция изъявила желание посетить! Утром два автобуса к гостинице подадут!
Сергей присвистнул: – И за что мне такое счастье?! Где я их устрою? Кто их кормить будет?!
Костя показал на узлы: – Тут армейские палатки. Спальники. Всех предупредили, кроватей не будет. Кто к комфорту привык, не приедет. А кормить… Сегодня вторым рейсом поварихи из институтской столовой прилетят. Так что Ланку твою не перегрузим! И Веру тоже!
Светланка, до этого стоящая в сторонке, изумлённо уставилась на него: – Как, Верка тоже будет?!
Костя немного натянуто улыбнулся: – Ну куда же я без неё теперь?! Пришла вчера в институт и у самого Головенко в кабинете скандал закатила – медовый месяц ей, видите ли, нормально провести не дают.  Он такого напора не выдержал, и место в автобусе для неё забронировал. Хорошо, хоть в вертолёте места не нашлось, хоть ночь отдохну!
Сергей улыбнулся: – Что-то рано ты от неё бегать начинаешь!
Костя только махнул рукой.
Разгрузка закончилась, пилот помахал рукой и улетел.
Юля выстроила их, включая Светланку, у горы привезённого добра, и занялась профессиональным делом. Когда они, прихватив по тюку, двинулись вниз, Сергей потихоньку спросил Костю: – Ты зачем её привёз?
Костя пожал плечами: – Да я-то тут причём?! Она конференцию освещает. Как узнала, что сюда вылазка намечается, с Головенко с живого не слезла. Даже место в вертолёте вытребовала!
– Она знала, что я здесь?
– Знала. Она и у меня спрашивала.
– Вот как?
– Я подтвердил, врать бесполезно было. Она же в кадрах всё узнала, я потом проверил.
– Да? Зачем это?
– Да, знаешь, как-то на всякий случай.
– Я не о тебе. Ей это зачем?
– А я знаю? Ностальгия, наверное!
– Да я тебя не спрашиваю! Это я так, гадаю.
– Ты у неё и спроси!
– Ну тебя к чёрту!
Мешки и ящики несли все, даже Головенко и Светланка. Только Юля несла свою небольшую сумочку, да фотоаппарат с огромным объективом на ремне через плечо.
Когда подходили к базе, из ворот выскочил Алабай, радостно кинулся к Косте, к Головенко, направился было к Юле, но она вдруг испугалась и завизжала. Алабай тут же ощерился и зарычал на неё.
– Убери эту зверюгу! – заверещала она, первый раз с момента прилёта обращаясь прямо к Сергею.
– Ты с ним подружись! – вместо Сергея ответил Костя, – И не бойся ты так, он воспитанный, пока хозяин команду не даст, он тебя не тронет.
– А хозяин не даст такую команду? – она успокоилась, и посмотрела Сергею в глаза.
– Ну, это уж от тебя зависит, – снова ответил Костя, – Хорошо себя вести будешь, может и смилостивится!
– А у него что, язык отсох? Без секьюрити обойтись не может?
Сергей хотел ответить, но вмешался Головенко: – Вот что, люди молодые, отношения будете потом выяснять! Давайте-ка делом займёмся.
Юля примолкла.  
Пока они переносили груз, пока ставили палатки, вертолёт успел долететь до города и вернуться. Но не полетел к посадочной площадке, а завис над озером. От брюха его на лебёдках спустился небольшой, человек на шесть, катер. Из дверей вертолёта скинули верёвочную лестницу, и по ней на катер спустился институтский механик Коля. Сергей обомлел, бросил недопоставленную палатку и побежал на берег. За ним пошёл и Костя, а немного погодя и Головенко со Светланкой. Только Юля к новой технике особого интереса не проявила, сделала пару снимков и всё.
Разгрузив катер и механика, вертолет повисел немного над водой и направился на посадочную площадку, высадить остальных пассажирок – с ним прилетели две поварихи.
Коля, между тем, включил мотор и катер, сделав широкую петлю, пришвартовался к мосткам у поста в устье Кумушсая – Коля безошибочно нашёл единственное место рядом с базой, пригодное для швартовки. Через пару минут вся компания собралась там.
– Красавец! – восхищённо воскликнул Сергей, – Зачем же такие расходы, можно было просто мотором обойтись!
– На что ради гостей не пойдёшь! – съехидничал Костя.
– Ну, ну, не ёрничай, не ёрничай! – улыбнулся Головенко, – Сергей Викторович, принимай мечту свою на хозяйство! Разгрузим тебя от пеших маршрутов!
– Вот это подарок, так подарок! – Сергей благодарно посмотрел на шефа, принял от Коли конец, привязал катер к стойке помоста и запрыгнул на него. Алабай – он, конечно, крутился тут же – запрыгнул вслед за хозяином, обстоятельно обнюхал всю посудину, вызвав общий смех, пометил кормовую доску, перепрыгнул через лобовое стекло, и по-хозяйски разлёгся на капоте, как будто лежал здесь уже тысячи раз.
Сергей вальяжно расположился в кресле пилота, покрутил рулевое колесо, погладил приборную панель и пригласил широким жестом: – Прошу!
Головенко покачал головой: – Серёжа, давай прогулку на завтра отложим! У нас палатки не подготовлены. Да и девушки там прилетели, надо встретить, расположить, работой загрузить.
Сергей с сожалением выбрался из катера, и они вернулись на базу.
"Девушки" – им было никак не меньше сорока – сидели за столом, ожидая приказаний. Юля сидела рядом. На столе горой лежали привезённые продукты. Вокруг стола, развлекая дамское общество. гоголем выхаживал пилот вертолёта, парень лет тридцати, и рассказывал какую-то байку, женщины только похохатывали. Увидев Головенко, он браво отрапортовал: – Владимир Андреевич! Откомандирован в ваше распоряжение на двое суток!
Головенко согласно покивал, глянул на поварих, на остановившегося в нерешительности Сергея: – Ты тут хозяин, ты и распоряжайся.
Сергей на несколько секунд задумался, попросил: – Ланка, ты на правах хозяйки покажи женщинам кухонное хозяйства, да расположи их в большой комнате. А мы с Костей пока палатками займёмся.
Светланка согласно кивнула и посмотрела на Юлю гордым взглядом победительницы.

Продолжение следует
Автор: Виктор Игнатиков / Дата: 19.07.2014

Об авторе

Произведений: 15
Получено рецензий: 1
Написано рецензий: 0
Читателей: 12