Александр Левша

Александр Левша

Избранные авторы

Список пуст

В избранных авторов

Список пуст

Произведения автора

вечная жизнь

Автор: Александр Левша / Дата: 25.06.2014

Туда, где любовь

Туда, где любовь.

Родной стороне посвящаю:

«Прошлого дебри реально пройти,
Если о Родине знать на пути.
Медленным шагом, на поиски дней,
Древней России твоей и моей».

1 Половодье.

Весна 1773 года обрушилась на среднее Поволжье обильным таянием снегов.  Не сердитое русское небо, нежно окутало дымкой серовато-голубого тумана сказочные прелести не высоких Жигулей. Волга, матушка малых рек, с радушным гостеприимством приняла к себе талые воды прошедшей суровой и снежной зимы. Давненько не бывало такого  разорительного половодья в станице Подгорной, что находилась в сотне верстах от Самары, на левом берегу Волги прямо у подножия живописных гор. Могучая русская река походила на бескрайнее море, перед силой её, люди казались скопищем отважных муравьёв, почти безрезультатно пытающихся бороться с природной стихией.
   Казаки с бабами, стариками и ребятишками, угнали скот, перевезли пожитки и какой был провиант выше в горы, чтобы без бед переждать бушевавшее лихо.
  Люди в станице жили разные, кто с Дона -Батюшки, кто с Днепровской стороны, с Яика, Кубани, и говор, что интересно был немного разный, но всё это не мешало им жить по казачьим законам и традициям.
Подъесаул Прахов Василий с женой Анной, наладили уютный балаган под покровом пышной берёзы, не одетой ещё в зелёное платье. Подле казачьего сотника поселились и другие казаки его сотни, с семьями, пожитками и скотиной.
Долгими, прохладными вечерами собирались у большого костра выпить самогона под ароматную печёную картошку, о том, о сём посудачить.
- Эх, занесла нас нелёгкая, сколь ещё будем тут куковать да харчи с самогоном переводить без работы, без прибытку?  - Заговорил хорунжий Уваров Ерёма, боевой друг Василия, много вместе лиха повидали, потерпели.
- Беда – война, аль хворь, какая смертельная – возразил Андрей Антипов, - живём как у Христа за пазухой, не дело тужить нам браты, вода потихоньку отступит, айда лучше песню тянуть, дед Тимофей, запевай нашу старинную.
Старый казак привстал окрылённый оказанной честью, запел со всей душой и несыгранной искренностью:

«Ой, давненько, давно, ой, давненько, давно,
Стенька Разин ходил, да по Волге вором.
Высоко, высоко, высоко, высоко,
Закружился над ним, черный ворон.

Но, не робок был смутьян,
Стенька Разин атаман.
Тёмный лапоть тормошил,
Что задумал, то свершил».

Многие подхватили старый напев о славном русском атамане, и гремел он загулявшим эхом, таким же вольным, как сама кормилица Волга.

«Далеко, далеко, далеко, далеко,
С мужиками ходил, вольным долом.
Нелегко, нелегко, нелегко, нелегко,
Пуля, плаха, петля, дыба с колом».

Далее дружный напев становился громогласной бурей, она летела над вершинами Жигулей, по просторам которых, ходил виновник народных былин, сказаний и песен.

«Но, не робок был смутьян,
Стенька Разин атаман.
Тёмный лапоть тормошил,
Что задумал, то свершил.

Широко, широко, широко, широко,
Разлилась Волга – мать по просторам.
Глубоко, глубоко, глубоко, глубоко,
Схоронила волна, Стеньку вора.

Ни мало слагалось легенд о народном герое, они обрастали и правдами, и неправдами, но память навечно осталась в сердцах обездоленных людей, казаки долго с интересом вспоминали подвиги своих земляков давно отгремевшей крестьянской войны.
Минули кровавые дни стихийного бунта, но люди остались такие, же свободолюбивые, готовые драться с угнетателями, одного недоставало им, в мятежных душах, того, кто с благословением Божьим повёл бы их войной против поработителей. Терпение народа иссякло, выплеск всей злобы и мести, копился  годами невзгод и лишений, становился неотвратим и неизбежен, как половодье весенней реки.
Никто не гадал  и не ведал тогда, что очень скоро
на многострадальную русскую землю придёт Емельян Пугачёв - «Царь Пётр Фёдорович» и поднимет на борьбу чуть ли не половину Российской Империи, вечно больную и нищую от безмерной жадности богатеев, беззакония и безразличия к судьбе обездоленной бедности.
- В те времена волю любили, и умирали за неё без страха, без предательства. А сегодня Екатерину любим и служим ей, не жалея ни горбов, ни животов наших, а за старания что? Налоги да подати непосильные. Вон, яицкие не нам чета, частенько дворян, да купчишек потряхивают, не боятся ни плахи, ни пыток. – Сказал хорунжий Уваров, забивая трубку самосадом.
- Чего уж нам бога то гневить, без хлеба не живём, а ежели и его отберут, тогда и Волга в стороне не останется, тряхнем так, что дальше аукаться будет по всему порубежью казачьему.  И кресты, и работные люди пойдут за казачеством, только бы силу почуяли нашу и правду – заступницу.
Окутанный думой о лихе народном, Василий встал и пошёл к своему балагану, овеянный мыслями о прошлой и нынешней жизни, ведущей его к нелёгкой судьбе супротивника власти. Большой чистоты, справедливая натура Прахова, мешала ему просто жить обыкновенными людскими проблемами и тревогами, большими и малыми радостями.
Холодная апрельская ночь, и пьяное бормотание мужиков  отбивало сон, потому погрузился волжский казак будто наяву, в далёкие грёзы воспоминаний, негромко бурча себе под нос, словно кому - то рассказывал.
Родился он в хуторе Гробовом, что построился вдоль Дона батюшки – кормильца.  А пошло это похоронное название ещё со времён Ивана Грозного. Несколько беглых мужиков, чтобы как – то прокормиться, взялись мастерить гробы да кресты для усопших. Покойников в то неспокойное время, было, только ямы копай и складывай. Божьи люди отпеть толком не успевали по христианскому обычаю. Бушевал Ермак со своими ватагами, псы царя Ивана Грозного - опричники, вытворяли бог весть, залётные орды слетались как чёрная туча, грабили, убивали и исчезали как будто несомые ветром, обратно в свои бесконечные степи. Вот и название прилипло, не отдерёшь, а мужикам то нет разницы, хоть могилой обзови, лишь бы войны не было, да царской немилости не приведи Господи.
  За двести с лишним годов, вырос хутор в большое селение, служивых казаков только две сотни. Крёстный его Прохор Данилович в поселковых атаманах состоял. Он то и отправил дорогого крестника на Волгу, чтобы чином вырос да и женился, наконец.
- Двадцать пять годов молодцу, а всё бобылём хорохоришься. - Скажет, бывало с ухмылкою:
- Когда же мы тебя оженим, строптивец ты окаянный?
- Да ну их, ноздри кобыльи…
А тётка Агафья – жена крёстного застесняется, закроется платком, и обругает тихонько:
- Замолчь сквернословец, весь в батьку уродился, шут гороховый.
Родители Василия, матушка Анна Устиновна с батюшкой Степаном Васильевичем раненько упокоились, было ему три года от роду, халера проклятая повалила. Знахарь, было, мерился лечить, да и сам отловил хворь заразную. Так и вырос сирота сиротинушка в доме своего крестного отца. Воспитал как родного, дал образование, открыл дорогу в жизнь, дай бог ему долгие лета. А как молоко на губах обсохло, да проклюнулись мохом усы, стал молодой казак постигать венную науку. Воевал с пруссаками и турками, за геройства свои и дослужился до подъесаула. А жениться, однако пришлось. Прохор Данилович хитростью повёз его в Симбирск, мол, коня тебе доброго надо купить, да и так погулять – пображничать. Да вот как всё обернулось:
Заехали они к отставному полковнику Тучеву, старому походному другу крестного, а меж тем за хмельным застольем устроили смотрины. Как увидел Василий красавицу Ганну (родилась она в Запорожье) так и полюбил её до беспамятства.
И теперь лежит он в балагане и радуется своему великому счастью.

«Обвенчался казак молодой,
Исповедуя девичью новь.
И ударился странник слепой,
Туда – где любовь».

Дремота, однако, сморила, сотник крепко уснул.

2 Праздники.  «Царь».

«Жигули, Жигули  по – над Волгой стоят,
О России они, деревами шумят.
Для искателей благ, облюбованный край,
Поселился казак, не  обрёл себе рай».

  
До Пасхи Воскресной вода отступила, поля в ожидании сева стояли ещё в грязи по колено, больше схожие с болотом. Чего только не принесло течением, смытые брёвна домов и сараев, солома с порушенных крыш, коряги и коренья. Много лишних трудов выпало на долю крестьянскую.
Станица Подгорная устояла, куреня остались на местах, только хлопот с их обновлением ни мало, зато есть причина подладить, подновить. К середине мая жилья людского не узнать, всё подкрашено, побелено, плетень как по струночке, горы зеленеют, птахами щебечут, всё вокруг шевелилось, радостно и спокойно под защитой каменных Жигулей.
Летнее сообщение с правым, пологим берегом было в виде  парома или  небольшой баржи берущей на себя  пару подвод, да с десяток народу.
В управлении столь необходимого средства передвижения, принимали участие восемь  гребцов и рулевой - неизменный Яшка Белоус.
Весенний паводок старую переправу разбил огромными глыбами льда и уволок кому – то на дрова. Пришлось всей станицей искать денег на строительство новой. На баркасах много не увезёшь, потому каждый отдал свою долю для общего дела добровольно. Только с деда Тимофея взятки гладки:
- Мне – говорит: -  дальше станицы ходить некуда, разве что  на погост. А туды как водится, отнесут бесплатно.
Накануне Святой Троицы как снег на голову к супругам Праховым явились нежданные, но дорогие гости – свекор Прохор Данилович, тётка Агафья, тесть Пётр Гаврилович:
- Не ждали, небось, а мы вот нагрянули, три года уж детушки, вы нас стариков письменами забавляете, самим, видать, в тягость приехать порадовать старость?
- Да что вы родимые наши, труды да заботы, Василий хату новую ставит, эта старехонька совсем стала, скотины да птицы  - не углядишь, – стеснительно оправдывалась Ганна.
- Дай обниму вас, да расцелую по-русски, - обронил слезу Прохор Данилович.
- Да, что ж мы порогом то маемся, проходите в горницу, Аннушка собирай на стол, - осмелел застенчивый Прахов.
До дна первой четверти говорили о нынешнем положении в России, в общем больше о политике:
- Жмут нынче нашего брата – казака по всему пограничью, Государыня наша Императрица восхотела из нашего вольного воинства послушных солдат сделать, в легионы тащит силком.
Это ж как понимать – царь Пётр бороды брил, батюшка его Алексей не двуперстием креститься, а щепоткой неволил, на войну без их высокого повеления не ходи, а, чем жить казаку так и не обсказали, - полковник поднял очередную чашу, выпил и немного всплакнул о своей покойной жене:
- Ох, и любил я  Глафиру свою, так и не смог другую принять, убили голубушку шляхтичи Польские, меня восхотели ослабить утратою горькой. А я закипел и озлобился дюжа, что бил их по всюду находников, мать бы их за ногу…жил ради доченьки, цветка моего Запорожского.
- Да уж, и правда, маху царица даёт, Сечу Великую разогнать по куреням хочет. Истинных мужиков бабам под подол, а оженишь ли их, хищников вольных, о том видать не подумала. – Поддерживал свата Прохор Данилович.
- Когда же вы нас внучатами обрадуете, старость нашу украсите? - Разрядила воинственный пыл отставных атаманов тётка Агафья.
Молодые смутились, нашёлся Василий:
- На всё божья воля, думаем, не отринет от нас такое счастье, будем ждать и молиться.
- То дело не хитрое, поспеют ещё, - встрял изрядно охмелевший Прохор Данилович.
- Благо Ганне моей, двадцать четыре, Василию тридцать, впрочем, тоже еще молодой, настругают. Главное зять мне по сердцу пришёлся и дочь не забижает, по тому и всему прочему, вот вам презент - триста золотых червонцев, это не Катькины  бумажки, деньги завсегда ходовые. – С негрубым гонором бросил на столешник бархатный кошель с деньгами Пётр Гаврилович.
- Ну, мы тоже не пустые приехали, забирайте двух вороных вместе с экипажем. – Не упал в грязь лицом Прохор Данилович, осушая последнюю чашу второй четверти.
- Васенька, Аннушка помогите ему до постели, дюжа опьянел. Пойдём Прошенька отдыхать. – Хлопотала заботливая тётка Агафья.
- Не сдюжил местного самогона, наш послабее будет, - говорил всеми несомый, донской атаман.
- А я еще посижу с молодыми… - уснул за толом довольный тесть.
За шторами в спаленке, шептала встревоженная жена атамана своему щедрому мужу: - на чём же домой то поедем Прошенька?
- Как решил, тому и быть, дома справим другой – Захрапел счастливый свекор.
- На какие шиши – барыши то укупишь? – Не унималась тётка Агафья.
Наутро Василий натопил добрую баньку, атаманы напарились, окатились студёной водой, сели за стол покушать и немного поправиться.
- Нынче много нельзя, - обманывал себя Прохор Данилович.
- Твои слова, да богу в уши, - не доверяя тому, что сказал сват, добавил Пётр Гаврилович. -  Ближе к вечеру за стол был посажен извозчик подаренного экипажа, для расширения кругозора хмельного общения. Прахов старался пить в меру, но тоже всю неделю уважительно поддерживал нечастых гостей.
Аннушка со свекровью только и делали, что меняли на столе пустую посуду, на полную и не чаяли когда это кончится. Бог услышал их молитвы. Польза очередной бани, ядрёного  кваса и прохладного купания в Волге, в корне изменило героев затянувшегося застолья, как трезвыми мыслями, так и достойным военных персон внешним видом.
После долгих прощаний и жарких объятий, Василий, на «своем» новом экипаже, повез гостей до Самары, где отставные атаманы долго неуступчиво спорили,  кому оплатить экипаж до Симбирска, всё – таки Прохор Данилович уступил.
И было, уже собирался со сватом в Симбирск,
с потайными думами продолжить пивать – гостевать, но после настойчивых уговоров Василия и тётки Агафьи, атаман согласился ехать домой в экипаже любимого крестника, торжественно побожившись выслать деньжат на более шикарный экипаж.
  Наконец то уставший Василий возвращался домой к своей любимой жене Анне, она по причине своей суеверности, как только все уехали, решилась наведаться к ведьме Воронихе. Местная баба - Яга проживала поодаль от глаз, в каменной пещере. Так ей насоветовала подруга Наталья, жена хорунжего Уварова, сходи мол, узнай, от чего не тяжелеешь плодом.
Переборов в себе страх, покаялась молитвой и пошла к тому страшному месту. Не хитрое жилище колдуньи представляло собой небольшую пещеру у подножия скалы с большими коваными дверями, в которые постучала робкая Анна. Дверь со скрипом отворилась, на пороге стояла сгорбленная старуха лет восьмидесяти с гаком, страшная, но с добрыми, впалыми серыми глазами.
- Что привело тебя ко мне касатушка, какие горести–хворости, проходи, да не страшись, не укушу.
  Аннушка шла за старухой, осматривая убежище отшельницы. В уголке стояла аккуратно сложенная печурка, на фоне решётки окна восседал огромный чёрный ворон, посередине дубовый стол, повсюду крючки да полочки с разными вениками трав, и черепами различных зверушек. Кровати не было спала ведьма на лежанке возле печи, котов в жутком убежище шныряло столько, что сосчитать было невозможно.
- Не твоя в том вина – ошарашила бабка без того скованную от страха нежданную гостью.
- Были, какие увечья у мужика твоего?
- Да бабушка, в бою с турками ранен был в чрево, и так рубцов у него предостаточно.
- Есть у меня чудотворное снадобье, зола сгоревшей лягушки, перемешанное с толченой травкой – бородавкой, подмешивай мужику в пищу. Если через неделю, другую бородавки полезут, значит, хворь выходит наружу, если нет – уповайте на чудо Господнее, молитесь.
Анна подала старухе монету и с верой в душе отправилась домой, ожидать любимого мужа.

***
Засушливый август начисто выжег зелень степного простора, дикое поле Руси посеребрил любимец ветров, неприхотливый ковыль.
Плакучие ивы край берега Волги, скрывали идущего неизвестно куда, крепкого, средних лет человека. Звался он просто: Пугачёв Емельян Иванович, как многие тысячи бедных людей, не обласканных лучшей судьбой, но в душе не теряющих надежду на лучшую долю. За многие годы мытарств и побегов, от воинской службы и непосильных трудов обрёл он опасную славу бунтаря и крамольника. Его берегли и прятали люди того же призвания: жить вольно везде, при любых обстоятельствах и нападках судьбы. В тайне своей широкой души Пугачёв веровал в то, что он царь. Он признавал в себе неразумную хворь, гнал её прочь, но она не отступала. После печальных известий о смерти Императора Петра Федоровича и множества противоречивых народных сплетен, что Пётр Третий жив, мания величия стала прогрессировать настойчиво, входя в его естество, из тайного мира души Пугачёва.
Будучи человеком одарённым талантом актёра и сильным физически он шёл судьбоносной дорогой и в будущем как по велению рока стал тем, кем желал – царём мужиков. Пришло к нему чудо, наверное свыше, ни всякий способен вести за собой огромные массы народа без власти законной на то. Трон его нерукотворный, в обиженных душах своих, построил Российский народ и вручил ему власть над собой.
А случилось « восшествие на престол»  в постоялом дворе не далеко от Сызрани, в компании первых сподвижников.
Большая часть окружения «Императора», знала или догадывалась кто он на самом деле, но ведь и сами его приближённые тоже играли роли  офицеров «императорской» армии и чиновников, по тому, ни только молчали о его воровстве, а пуще надобности возвышали перед неграмотным, тёмным народом. Казна и армия восставших росли ежечасно, крепости и форпосты большей частью сдавались добровольно или были разбиты. Триумфы побед Пугачёва укрепили веру народа в своего царя – освободителя. Даже после гибели вождя простолюдинов, слава его возрастала и ни какие попытки царедворцев уничтожить имя царя Пугачёва, не имели успеха.
История и сегодня продолжает писать его яркую жизнь защитника справедливости, народного героя и патриота.

***
Станичная церквушка с маленькой колокольней весело трезвонила Яблоневый Спас. Люди прямо после заутренней собирались по гостям. Так и Праховы как все добрые православные отправились в гости к Уваровым.
Сидя на резном крылечке, подхорунжий Андрей Антипов, смакуя, курил трубку:
- С праздником вас кумовья сердцу дорогие!
- И тебя Андрей Антонович, откушай яблочко с нашего сада, сладкие, наливные… - соблюдая старый обычай, Анна подала спелые плоды.
- Заходи Аннушка, там моя Ефросинья с Натальей стол собирают, иди на подмогу, а мы посидим, подождём приглашения.
- Здорова кум, (Василий с Анной два года тому, крестили их Сынишку Сергея) давненько вместях  не выпивали.
- Да, почитай с половодья, всё дела да заботы, курень всё никак не доляпаю, правда, тесть приезжали с отцом помогли рублишком, теперь думаю, к покрову совсем управлюсь, дал бы только бог здоровья, аль на службу, куда не кинули.
- Думаю, Василий не кинут,  султан Турецкий ныне, уже, не при тех воинских возможностях, войну тянет, а мира покуда не хочет, не туды и не сюды, так что стройся, богатей с божьей помощью.
На крылечко вышел хозяин:
- Господа казачьи старшины прошу к столу, отпраздновать чем Бог послал.
- Идём господин хорунжий, в горле першит, - засмеялся Василий.
  -  Не промочить сухое, сегодня  греховно и непростительно. - Подшучивал следом бравый подхорунжий.
На большом дубовом столе стояла прозрачная четверть, которая, не могла не обратить на себя внимание вошедших, про закуску сказать трудно, описанию не подлежит. Если бы в горнице стоял стол из другого дерева он бы непременно развалился.
- Ну, давайте рассаживайтесь Василий, Андрей, - хлопотала добрая хозяюшка Наталья.
Женская половина по одну сторону стола – мужская по другую, посуда для спиртного разной вместительности, слабому полу поменьше – сильному – побольше.
Первое слово как полагается дали подъесаулу Прахову как старшему по званию. Василий встал, перекрестился и немного помявшись, сказал  простым незаурядным красноречием:
- Друзья мои, станичники, боевые товарищи, гуртуемся мы не первую годину. Бывало и лихо и праздно и тихо, многое нас в жизни объединяет. Если души наши просятся согревать друг друга, давайте выпьем за то, чтобы это тепло, никогда не иссякло, пока мы живем на этом свете.
- А нас и на том никто не расформирует, - поднял бокал веселый, задорный казак Андрей Антипов.
- Ур – а – а – Ур – а, – любо – о -  казаки! Загремело под звон наполненных бокалов.
Как всегда на русских гуляниях, после нескольких праздничных тостов все друг друга перебивали, и никто толком не воспринимал сказанного. Но песня лилась всегда слаженным, дружным хором:

«Ой, да, ой, да солнышко вставало,
Ой, да согревало Жигули.
Сотня на рассвете прискакала,
Из далёкой вражеской земли.

Вдовы плакали, что овдовели,
А не вдовы -  радостной слезой.
Жигули над Волгою шумели,
Над казачьей, горькою судьбой».

После обеда праздничный стол переместился под яблоню в сад, ничуть при этом, не обеднев, в особенности изобилием спиртного.
Народу прибавилось, зазывали всех кто проходил мимо из мужского и женского рода племени. Дед Тимофей старый выпивоха, после семи дворов забрёл и к Уваровым. Его, как старейшину почитали и любили, ну и как водится, наливали, к тому же рассказчик он хоть куда, немного правда любил приврать, но, повидал он на своём веку многое, и грамоту знал, и язык ногайский в плену выучил. С удовольствием крякнув, закусив после выпитого, бывалый казак со слёзным душевным рвением говорил о пережитом:
- Двадцать годов отдал я Великому Войску Донскому, где только не носило меня по свету. Не обрёл я, однако, ни семьи, ни гнезда постоянного, а вот любить довелось, чуть ли - не до смерти.
Приглянулась мне дочь самого Кошевого атамана Лукерья Пантелеевна, да и я как назло приглянулся. Казак я был нечета  другим, на саблях ни всяк бы со мной помериться решился. Покрошил я ей столько супостатов, что молись, ни молись, Господь не простит меня грешного.
Ну, в общем, дошло у нас дело до сурьёзного, всё бы ничего, да случай ошарашил:
Приехал Гетман Запорожский Мазепа в Черкасск, подбивать Донское казачество подмогнуть шведам в войне против батюшки Петра Алексеевича, да не тут - то было, уехал тот продажный Мазепа, не солоно хлебавши, ладно голову не снесли за такую нечисть. Ну, отец её, царствие ему небесное поехал на высший казачий круг. А я - то был к нему приставлен как телохранитель, но в этот раз оставил он меня грешного стеречь своих домочадцев. Вот и устерёг я на свою голову. Застал нас атаман в кровати, если б не Лукерья, посёк бы саблей на смерть. Закрыла она меня собой и одеялом, причитала помиловать слёзно. Памятный кнут и её приласкал хорошенечко, помнит и ныне наверно, если жива ещё дева – краса похотливая.

Опосля от него буйство отхлынуло, но мордовал он меня долго, что я и не помню как оказался у ногайцев в плену, продал меня окаянный, чтобы след и слух обо мне простыл. Да если всё рассказать детушки, долгая история получится, отяжелел я от самогону, пойду спать, а то надоел я вам, небось, со своими рассказами.
Казаки проводили с песнями старика до околицы, долго прощались – целовались, словно дед уходил на войну. Потом затеяли пляску вприсядку, пыль стояла столбом. Ребятишки у плетня потешались, поедая спелые яблоки, над неуклюжими Ваньками – встаньками.
Прекрасная половина не в меру хмельных  волжских казаков расселась на лавочке, говорили о своих делах заботах, потешаясь над хмельным весельем своих сильных половин. Анна была наиграно весела, Наталья, однако, заметила занавешенную тревогу любимой подруги:
- Может, поделишься лихом, глядишь, легче станет?
- Не помогло ведьмино снадобье, ни одной бородавки…
- О чём это ты…? – не поняла Наталья.
Анна рассказала о снадобье:
-… Месяц кормила мужика этой чепухой, никаких бородавок не выросло, стал, правда, больше работать, меньше выпивать.
- Не горюй подруга, всё наладится, ещё молодые. – Успокаивала Наталья. – Немало людей от напасти такой маются в ожидании, коих и вовсе Господь обделил навсегда.
Народ веселился да бражничал до самых сумерек, и никто тогда не знал, не помышлял, что в это самое время на просторах Сызранской степи объявился Емельян Пугачёв и открыл для первых сподвижников своё «истинное» звание – Царь Император Всероссийский Петр Фёдорович Третий, после чего началось его победное и трагическое шествие по Яику, Башкирии и Поволжью. Загорелась кровопролитная крестьянская война.
Однако, шума много – драки нет. И жили потому станичники Подгорной, всё той же прежней трудовой жизнью.

***

В субботу 1октября на праздник Покрова у Праховых отмечали новоселье. Василий управился с постройкой нового куреня, домишко по тем временам выглядел большим и богатым. Отборные сосновые бревна уложены брёвнышко к брёвнышку, с видимым на лицо старанием местного столяра Кузьмы Потапова. Крыша покрыта обрезным тёсом, наличники выпилены диковинными фигурками, во дворе добрая русская банька, и два огромных сарая для скотины и птицы.
Летящие слухи о «воскресшем царе» и его победах распространялись по всей Самарской линии. Яицкая линия укреплений была полностью во власти восставшего народа. Пугачёв подходил к Оренбургу, Яицкий городок готовился к долгой осаде.
Гостей в новом доме Праховых, собралось большое множество, пели, плясали, гудели как пчёлы.
Приехали крёстный с тёткой Агафьей, тесть Петр Гаврилович с моложавой спутницей Анастасией. По поведению «молодых» были отмечены серьёзные намерения для долгих совместных отношений. Супруги Уваровы и Антиповы, с десяток близких казаков Прахова с женами, Кузьма Потапов с супругой Марьей Ивановной, Терский казак Азат Ферузов, молчаливый горец кавказа, стол для ребятишек отвели в хозяйской опочивальне.
Было изречено множество поздравлений и подарены ценные подарки. Особенно отличились Прохор Данилович с Петром Гавриловичем – огромный кованый сундук, внутри которого смеха ради, и для пополнения счастливой домашней чаши, находился трёх месячный поросёнок.
Основной темой для разговора была, конечно, персона толи самозванца, толи за правду царя и его вырастающей армии.
- До чего же на Руси темнота без просвету, падают в ноги беглому висельнику с абсолютной уверенностью в его царственном происхождении. Больше того, идут слухи, что офицеры из дворянского сословия, дают вору присягу, ничуть не сожалея о предательстве. - Недоумевал Петр Гаврилович.
- Не грамотный у нас народец, доверчивый, а главное нищий, потому и готовы пойти хоть чёрту в пасть, прости меня Господи, грешна на праздник православный. – Перекрестившись, добавила  Анастасия.
- Боязно мне, как бы Волжское казачество не приняло сторону бунта, - оглядел присутствующих Прохор Данилович.
- Намедни в Подгорное приезжал поручик Кутузов с солдатами от Самарского коменданта Балахонцева, зачитывал приказ всем Самарским, Ставропольским, Сызранским и другим казачьим атаманам и старшинам, провести войсковые смотры на местах жительства, дабы быть готовыми к усмирению воровских казаков и бунтующих крестьян, - отрапортовал, будто перед генералами подъесаул Прахов.
- Крепостные крестьяне живут как рабы, помещики жиром обросли, казаки то разделятся, как пить дать на два лагеря, послушных Екатерине и  супротивников её власти, а вот крестам то терять нечего, – сказал правдолюбец хорунжий Уваров.
- Время скажет, поглядим, кому, какой тропинкой шагать, а пока давайте выпьем, - решил умерить нарастающий спор подхорунжий Антипов.
Чем больше было выпито, тем больше становилось сторонников у воровского царя, даже отставные атаманы полюбили новоявленного Стеньку Разина.
- По таланту полководца воистину Царь Батюшка, сколь крепостей повоевал, и народец за ним тянется.
- Говорят, в сражении всегда впереди идёть, геройства ему не занимать, точно Петр Фёдорович Третий.
- А ещё идут слухи, якобы скрывался он в Египте, жил у тамошнего царя, как у Христа за пазухой, может и за правду царь? – Высказались, осмелев несколько простых казаков.
- Эх, Россия,  вечная сплетница – склочница, прости меня Господи, - Опрокинул чашу полковник Тучев, затем во все внутренности заголосил старую песню:

«Ой, давненько, давно, ой, давненько, давно,
Стенька Разин ходил, да по Волге вором….»

Анна, уставшая от ненужных ей разговоров, вышла подышать во двор, следом вышел и Василий.
- Вот, что я мыслю родимый, может пока батюшка здесь, поеду я погостить в Симбирск? Притомилась я что – то, душой устала, да и время ноне не спокойное, не ровен час, разбойники гулять зачнуть, ты - то на коня и за околицу саблей размахивать, а мне куды?
-Как же я без тебя тут, да и скотину холить не управлюсь?
- Быка продай, в тягость он тебе будет, коровёнку Уваровы просили. Много с них не дери, свои всё ж таки, птицу оставь, с ней мороки по мене.  В старый курень деда Тимофея попроси пожить, племянник с семьёй хоть вздохнут от его пьяной морды.
- Ну, поезжай коли так, отдохни, да, время ноне не спокойное, переждёшь у отца, а мне службу теперь служить, по всему видать и до нас черёд подойдёт. А что до скотины, мне окромя коня теперь ничего не пригодиться. – Где – то в глубине души казак почуял неладное.
После обедни экипаж полковника Тучева, вместе с Анной и Анфисой снаряжался в Симбирск.
- Собрала одежонку, да побрякушки разные, ты береги себя Васенька, - уткнулась мужу в плечо, молча роняя слёзы расстроенная Анна.
- Берегите её Петр Гаврилович…
- Сбережём не боись, с моей Настасьей скучать не придётся.
Ну, бывай зятёк дорогой.
На этих словах извозчик тронул поводья, Василий долго провожал взглядом исчезающий за поворотом экипаж.

***

Минуло три дня после Покрова, на четвёртый, перед обедней, церковный колокол созывал для схода, на лобное место. До полусотни яицких казаков въехали в Подгорную, уговорили отца Алексия покликать станичников на круг.
Местные, по приказу подъесаула Прахова собрались как один во всеоружии, однако, драку затевать Василий наотмашь запретил, покуда сами не полезут.
- Здорова станичники – братья волжане! – Горланил во всё горло казак без знаков отличия, по всему голова полусотни.
- Здорова, коль по добру приехали...
-  Вы отколь такие ряженные, ни то казаки, ни то воинство самого лешего? – неосторожно шутили местные.
- Отведал бы ты моей сабельки, служака послушный, тогда б не встречал по одёжке…
- Да будет браты охолонитесь, дела надобно решать, а не в драку поспешать. – Усмирил распалившихся, повидавший виды старый казак.
- По каким же, таким делам Жигулями ёрзаете? – показал характер патриота Ерёма Уваров.
- Станичники! – Втиснулся в середину голова яицких.
- Мы с благословения царя нашего Императора Всероссийского, Петра Фёдоровича Третьего, посланы гонцами во все хутора и станицы созывать казачество и крестьянство на Священную войну против Царицы Екатерины, а такожде всех мироедов – помещиков и дворян.
- Что же, на аркане поведёшь, аль одаришь нас, чем нищегрёбов? – Кто – то язвил из толпы.
- Батюшка наш Пётр Фёдорович даёт всем страждущим и нуждающимся кров и землю. Делит поровну добро отнятое по праву у богатеев захваченных городов, крепостей и селений.
Ныне его справедливое народное воинство продвигается к Бузулуку. Стоят в осаде города Оренбург, Яик, поднимается на борьбу Башкирия, скоро карающая рука Императора доберётся и сюда. Мы прискакали до вас, чтобы спросить, братья казаки, с нами вы али супротив? На то есть у каждого право решать, неволить не станем. К тому же из казны Государя выделены деньги и не малые для уплаты жалованья для всех кто стоит с оружием в руках за правду Его и народную.
Круг шумел ещё долго, Василий молча послушав, сказал: - Дело не шутейное, решайте, земляки – товарищи, тут я вам не приказ.
Наутро после широкомасштабного пьянства яицких и волжских казаков, подъесаул Прахов недосчитался половины своей сотни. Приняли сторону восставших в основном те, у кого не было семейства, но и матёрые казаки, почуяв добрую добычу, уехали в сторону Оренбурга на соединение с основными силами армии толи царя, толи самозванца.

***

Двадцать первого ноября в праздник введения во храм Пресвятой Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии, полковник Тучев в сопровождении Анны и Анастасии простояли с молитвой до обедни, после чего отправились домой, собираться на званый ужин. Старый друг и собутыльник Петра Гавриловича, Симбирский комендант полковник Чернышев наголову разбит,  пленён и повешен под Оренбургом  толпой воровского царя.
Ни то праздничные, ни то панихидные посиделки устраивал  будущий новый зять Петра Гавриловича, заместитель казнённого градоначальника, бежавший с поля брани с остатками корпуса в Симбирск.
Было приглашено множество офицеров и дам, полицейские чины, в общем, цвет крепостного Симбирска.
Капитан – поручик Данилов Никита Андреевич, с недавних времён не на шутку ухаживал за Анной Петровной Праховой, с тех самых пор, когда она приехала к отцу. Бравый и воспитанный дворянин к тому же заместитель коменданта гарнизона целого города, хоть и не Петербурга. В жизни ещё молодой дочери отставного Запорожского полковника, происходили большие перемены, она с незамеченным ранее кокетством принимала даже самые смелые словесные и физические жесты капитана.
- Анна Петровна, дорогая, - говорил, обнимая за талию Данилов. – Как вам наши весёлые посиделки на прошлой неделе?  Я безумно скучал и искал встречи, но, увы, служба.
- И я вспоминала о вас, и тоже желала вас видеть, но, несвободная жизнь замужней женщины подвержена грязным сплетням, коих она не достойна.
-То, что вы замужем для меня не имеет никакого значения, одно ваше слово, и мы идём под венец.
О разводе не беспокойтесь, всё это формально и скучно, но необходимо – закон. Важно одно, - после небольшой паузы капитан продолжал, - я искренне полюбил вас.
- Никита Андреевич вы должны мне дать время научиться говорить на языке светских людей, я мало образована, и, конечно же, время подумать никогда не мешает в таких щекотливых вещах. А мужу своему Василию, вчера ещё отписала письмо, думаю, что он меня поймёт и простит.

«Ты, любовь, интересно,
Народилась на свет.
Умерла и воскресла,
Как  солнечный свет».

Пётр Гаврилович не приветствовал поведения дочери, но как человек в городе не последний, желал в душе для неё лучшего положения в обществе.
- И о чём говорим разговоры? – Ошарашил молодых своим неисправимым мужланством подвыпивший атаман.
Капитан выпрямился, пристукивая сапогом, отдал честь отставному полковнику:
- Ваша очаровательная дочь поведала мне о своей жизни в казачьей станице, я в свою очередь рассказал о походе в Оренбург, под командой покойного хозяина этого замечательного города.
- Надеюсь, вы не приукрасили своего позорного бегства от неприятеля? Вернее будет сказать от толпы голодных мужиков с граблями и вилами. - Не сдержался запорожец в шароварах, шевеля огромными рыжими усищами.
- По приказу, присланному Казанским губернатором Фон Брандтом, двигаясь на Оренбург, через Алексеевскую и Борскую крепости, собирать попутно калмыцкую конницу и регулярные части. – Порядком сконфуженно, пытался оправдаться капитан поручик. – Калмыки разбежались в поисках стана воровских отрядов. В окрестностях Алексеевской  кое как собрали полсотни пополнения. Борская крепость открыла огонь из всех имеющихся пушек, так как наш корпус подошёл к стенам крепости во время сумерек. Злосчастный комендант Бабаев ничего не слушал, только махал саблей и командовал: «Заряжай, лупи отступников!» Пришлось отступить, потеряв четырнадцать человек убитыми и тяжелоранеными. Не удержимое Борское воинство воодушевлённое первой боевой удачей, в пылу бестолковой отваги, ринулось из крепости преследовать «Пугачёвцев», за что поплатилось огромными потерями. Уже позже разобрались, что гарнизон крепости от безделья шатался и пьянствовал, в темноте перепугались и подумали, что мы это они, то есть бунтовщики. Многие наказаны поркой, комендант по приказу Чернышёва повешен.
Разговор прервал сидевший справа от авангарда богатого стола молодой офицер:
- Господа прошу всех занять свои места, у меня созрел замечательный тост.
Гости разброшенные интимными сплетнями, постепенно заполнили места достойные, их значительных персон.
Бородатые купцы с купчихами всех гильдий, разодетые кто во что горазд, держались поодаль от офицеров и разодетых дам приличных домов дворянского сословия.
Наконец застольный оратор выбил серебряной ложкой в хрустальный фужер тишину и внимание:
- Господа горожане, гости, друзья. Нынешняя матушка Россия, раздираемая внешними врагами, находит в себе силы удержать Империю от внутреннего её разложения.
  Наша Венценосная Государыня прилагает к этому все свои усилия. Особенно становится сложно бороться с «царьком – самозванцем» который собрал толпы крестьян и бунтующих казаков, заразил чумой смертоносного бунта почти весь Яик, тянет свои грязные клешни к Казани, Уфе, склоняет на бунт Сибирское казачество.
Волга не осталась в стороне, нередко крестьяне жгут и грабят поместья своих хозяев. Сегодня я хочу поднять наши бокалы за Государыню Матушку и за нашу непобедимую армию. Против вора именующего с
Автор: Александр Левша / Дата: 25.06.2014

Царь Аслан

Царь Аслан.

На земле племён, империй,
Горы древние стоят.
Посылает Марк Аврелий,
Риму преданных солдат:

- Не покорную обитель,
Сокрушить и разорить.
Но не ведал победитель,
Что нельзя их покорить.

Хоть народ не многочислен,
Но к непрошенным жесток.
Горский вождь войны не мыслил,
Переправить на восток,

Порешил родное племя,
В племя родственных славян.
Наступает Марк Аврелий,
Горе сложенным камням.

Рушит всё, дома и башни,
Не подали хлеб и соль.
Жаждет схватки бесшабашной,
Царь без крови – не король.

Вождь в раздумьях разрывался:
« Как же с тысячью солдат?»
А народ всё удалялся,
Не куда глаза глядят,

А туда где зимы в роще,
Хоть морозны, но добры.
Реки полные  по - больше,
Шумной матушки - Куры.

В Белограде царь Великий,
Князь Иван Великомудр.
Молодой и светлоликий,
По уму золотокудр.

Встретил родственное племя,
По обычаю старшин.
Что в горах лихое время,
Принял племя без мужчин.

« Дать подмоги не при силе,
Силу справил на хазар».
Дал всего чего просили,
Просто так, не в долг, а в дар.


А в горах в судьбе – кручине,
Молча роется Аслан.
Тяжело вождю – мужчине,
Нарушает дерзкий план.

После речи – уговора,
Убеждает братьев жить.
Царь Аслан не любит спора,
Как сказал, тому и быть.

- Торопитесь братья в семьи,
Сохраните наш народ.
Семя есть, посейте семя,
Возвращайтесь через год.

Обо мне не плачьте горем,
Остаюсь, не брошу гор.
Риму тёмную устрою,
Этим кончим разговор.

Одичавшая отара,
Край долины береглась.
Как увидела Аслана,
За Асланом подалась.

Шёл « пастух», в рожок играя,
Слушал горный перевал.
Всюду  родина пустая,
Храп коней игру прервал.

- Где народ твой, мерзкий нищий,
Горы все перевернул,
Всё равно его разыщем.
Плетью спину саданул.

- На коне неделя хода,
Знаю светлый господин.
Не живу среди народа,
Я пастух, всегда один.

- Так веди, душа овечья!
Снова плетью хлестанул.
Заманил Аслан на вечно,
Римлян в маленький аул.

Узких троп и переходов,
Не понятный лабиринт.
Рим не знал таких походов,
Встал пастух, и говорит:

- Вот аул пустой и страшный,
Нет обратного пути.
Я пастух, мои барашки,
Вёл я вас, чтоб не спасти.

Я устал, и улетаю,
Рухнул птицей со скалы.
Долго римляне плутали,
До последней головы.

Сказка то, а может правда,
За веками не видать.
Для меня всегда отрадно,
Слово доброе сказать.
Автор: Александр Левша / Дата: 25.06.2014

Икар

Русский Икар.

Край станицы, близ Кубани,
Жили, были Маня с Ваней.
Народили сыновей,
Не понять каких кровей.
Старший – Фёдор сивый бука,
Донимала Федю скука.
Слово вытянуть – удача,
Не смеясь, живёт, не плача.
На рыбалке, на охоте,
Ночи дома, дни в работе.
Средний – Прохор чернокудрый,
Не по году больно мудрый.
Хоть не принц, но оженился,
Не смеялся, не бранился.
Ближе к Фёдору характер,
А жена, что Богоматерь.
Хоть пиши с неё икону,
Ни тиши при ней, ни звону.
В общем, стоили друг друга.
Он ей друг, она подруга.
Младший – рыжий, что солома,
На селе головолома,
Не видали отродясь.
Жил наукой суетясь.
Время лил на безделушки,
Даже лёжа на подушке,
Мыслил всё, изобретал.
Ездил, плавал и летал.
Мать, отец его любили,
Били, холили, кормили.
Ванька словом, был с калганом,
На лицо – баран бараном.
Так его изобретенья,
Тормошили населенье,
Что прослыл он колдуном,
Ванька нехристь, веролом.
Был тогда народ забитый,
Не весёлый, не сердитый.
Всё в молитвах, да в трудах,
Нагонял им Ваня страх.
Местный поп, крестился лаясь.
Ванька в том совсем не каясь,
Молча кланялся не в пояс:
« Всё одно отсюда смоюсь».
Упросил отца трудягу,
Взять для дела колымагу.
Дал ему отец телегу,
Не знавал что для побегу.
- Мастери сынок машину,
За одно корми скотину.
Польза, хоть какая, будет.
Глянь, народ ругает, судит.
Как ты сшил из половицы,
Чудо крылья, чудо птицы.
И летал орлом небесным,
Над обрывом, над отвесным.
Ладно, что свалился в реку,
Нам бы горя накумекал.
Сотворил бы что для пользы,
Самоходные полозья,
Или мельницу какую,
Подсоблю на том, не вру я.
Вон, удумал же косилку,
Что кобылу нашу Милку,
Чуть до смерти не скосила,
Смерть кобылы б разорила.
Лошадь ныне не укупишь,
На пупе не перепупишь.
Смастери Иван телегу,
Чтоб сама давала бегу.
« Шутки шутишь, отче родный,
Скоро буду я свободный.
Сроблю ладную машину,
Птице сяду я на спину.
Поминайте, как назвали»…
- Тять, я тут на сеновале,
Ноне буду ночевать.
Дома Прохора кровать,
Что повозка гужевая,
Шевелится как живая.
А скотину накормлю,
Правду батя говорю.
День и ночь кипит работа,
Жизнь Ивана для полёта,
Словно птице суждена.
Что была ему  должна.
Ляпал Ваня целый год,
Самый первый вертолёт.
У соседей и из дома,
Наволок металлолома.
От подковы до гвоздей,
Для немыслимых идей.
Что в селе не так лежало,
Не летало, не бежало,
А стояло во хлеву,
Чудо птицей наяву.
Загонял Иван работу,
Будто вёл в лесу охоту.
Птица вышла хоть куда,
Не утянешь, вот беда.
Милка бедная вспотела,
От такого чудо тела.
Всё же выперла на луг,
Не косилку и не плуг.
На ремённой передаче,
Крутит Ванина удача.
Наконец оторвалась,
Завертелась, понеслась,
И упала прямо в реку.
Ваню бедного, калеку,
Отходил станичный знахарь,
Был Иван не поп, не пахарь.
Снова взялся за работу,
Кто родился для полёту,
Разобьется, но взлетит,
Жизнь и душу посвятит.
Долго маялся Иван,
Смастерил аэроплан.
Годы жёг минутой лёта,
Страстью птичьего полёта.
Недодумал чудо птицу,
Не далече от станицы.
Птицы кончился полёт,
Налетел Иван на лёд.
Взлёт – мечта, полёт – свобода,
Зов загадки небосвода.
И сегодня манит взор,
Неба сказочный узор.
Улетел Иван куда-то,
Жил иль нежил он когда-то.
То не знамо, я наврал,
Что начало, что финал.
Возле матушки - Кубани,
Жил, да был крылатый Ваня.
Автор: Александр Левша / Дата: 25.06.2014

цари и царицы

Царицы и цари.

Царь Бурун в шатре широком,
На подушках лёжа боком.
Ждал к себе свою царицу,
Лиду, царственную жрицу.

Взял с собой её в поход,
Насмехался весь народ.
И войска при виде крали,
Биться насмерть не желали.

Думал, как побить Ивана,
Злого русского когана.
Неприступен Киев град,
Был Бурун тому не рад.

Подошла царица Лида:
- Что, пришёл сюда, для вида?
Нужно Киев окружить,
Сжечь, ограбить, сокрушить.

- Ладно, двинусь поутру,
Нос я Киеву утру.
А пока утешь игрою,
Я тоскую за тобою.

Князь Иван не беспокоен:
- На Руси и баба воин.
Стены крепкие, из дуба,
Рать одета, меч и шуба.

Враг не сунется зимой,
Пусть помёрзнет за рекой.
А полезет, подсобим,
Перережем, истребим.

В ночь боярыня Авдотья,
Раскидав по полу шмотья.
Наставляла князя Ваню,
Что бы вышел в поле бранью.

Кралю выслушал Иван,
Басурмана на таран.
С мощной Киевскою ратью.
- Не срамите Киев братья!

Враг бежал, летели версты,
Был Иван не шибко чёрствый:
- Ладно, пусть себе бежит,
Злые думы освежит.

А вернётся, так добавим,
Напрочь ворога задавим.
Пир шумел неделю к ряду,
Граду Киеву в награду,

Затрещали погреба,
Вышла славная гульба.
Не ждала царица Лида,
Что Авдотья дальновидна.

Вот такая вот петрушка,
Если баба шепчет в ушко.
И цари слабеют духом,
Только слушают не ухом.

На Руси душа понятна,
Только глубь её не внятна.
Как не ройся, не поймёшь,
Что к чему не разберёшь.
Автор: Александр Левша / Дата: 25.06.2014

стих

Пламя всё испепелит,
Но не всё в огне горит.
Время, разум и вода,
Не сгорают никогда
Автор: Александр Левша / Дата: 25.06.2014

Колумб

Автор: Александр Левша / Дата: 24.06.2014

Герои Трои

Эллада Великая – дочь просвещенья,
Войны риторической пламенный меч.
Поэзии – вечности, свет – озаренье,
Твои прародители звуки и речь.

***

«Священный Олимп, под сводом Вселенной,
Царица – гора – качели Богов.
Молчит о легенде, воспетой Еленой,
Гора не роняет таинственных слов.

Гомеру счастливчику, вечером лунным,
Она улыбнулась далёкой звездой.
И лира запела дыханием струнным,
Легенду любови и смерти святой».

1

Шумит Посейдон и Зевс негодует,
Родился троянец, царевич – изгой.
Принцесса безумная Трою волнует,
В раздумье и горе владыка седой:

«Виденья Кассандры, не глупость безумства,
Не сбыться не могут, погибель суля.
Припадок не просто её вольнодумство,
То, бог подземельный, пустил кобеля.

Твердила пророчица: - Корень Аида,
Во плоти царицы, бедою возрос.
А в Спарте далёкой, красавица Лида,
На свет народила любови колосс.

Цвела, хорошела богов баловница,
С небес Афродита взирала во зле.
К Парису летела её колесница,
Царевичу Трои, явилась во сне:

Ты видел когда ни будь лик Афродиты?
Парис:
- Ты краше богини, царица небес.
От Азии Малой, до острова Крита,
Немало я видел красы и чудес.

На то, что я ныне взираю робея,
Не с чем бы ни сравнил, скитаясь в морях.
Над нами свидетели боги Эгеи,
Такое не чудилось даже во снах.
Афродита:
Моё совершенство, в империи Зевса.
Ты встретишь земную богиню любви.
Где царь Агамемнон, руками Ареса,
Умыться желает в троянской крови…
Гектор:
Парис просыпайся, отец ожидает,
Всё грезишь любовью, скиталец морей?
Парис:
- Куда ни – будь, снова меня изгоняет,
Проклятье пророчества, веры верней.
У трона Приама:
- На вас возлагаю дела государства,
Корабль на Спарту велел снарядить.
Довольно сражений троянскому царству,
Эгея едина, её победить,

Сумеем лишь миром, сиянием злата,
Волшебною силой алмазных камней.
Священная Троя, сильна и богата,
Но, Греции ныне, увы, не сильней.

Правителю Спарты, царю Минелаю,
Клянитесь богами и прахом отцов.
Что я, лишь торговли и мира желаю,
Уста красноречия – дар мудрецов.

В руках твоих Гектор, величие Трои,
Ты меч и защита, народный герой.
Парис:
На битву с тобою, не встанут герои,
Один Ахиллес бы сравнился с тобой.

Во славе и чести живёт Мирмидонец.
Я Грецию морем не раз проходил.
Любой горожанин, забитый ли горец,
Легенду и правду о нём говорил.
Гектор:
Великим воином родится,
Избранник неба, дар богов.
Покуда жив, он будет биться
Топить в крови своих врагов.

Но, всё ж любому сыну Зевса,
Соперник сыщется в бою.
Быть может я для Ахиллеса.
Прощальный вызов воспою…
Приам:
Быка забейте Посейдону,
Чтоб не мутил эгейских вод.
Воспойте славу Аполлону,
Он вашу славу воспоёт.

Не будьте гордыми в горячке,
Надежда трону моему.
Смиренье, вовсе не подачки,
Удар горячему врагу.

В поклоне братья удалились,
Дорогу в Спарту ведал рок.
У жизни многому учились,
И новый жизненный урок.
2
Поведал величие царь Агамемнон,
Но, Греция словно в ладони вода.
Хотя, приклоняются мощным Микенам,
Своими царями живут города.

Богатая Троя его наважденье,
Незыблемость власти и жажда войны.
Не накрепко скованы крепкие звенья,
Еще не единой, но сильной страны.

В объятьях наложницы ночь коротая,
Вином Диониса наполнен бокал:
- Скажи мне о, нимфа моя дорогая,
Кто мне из вассалов, вернее вассал?
Наложница:
- По мне Минелаус по – проще скаредных,
И царство его, другим не чета.
Король Одиссей, на острове бедных,
К тебе его дружба, крепка и свята.
Агамемнон:
- Вчера мне известие выслали боги,
Посольство на Спарту из Трои идёт.
Приам без причины не любит дороги,
Соперника сильного к дружбе зовёт.

Поеду и я на поиск причины,
Троянскую драку пора начинать.
Гляжу, засиделись в Элладе эллины,
Ленивые пальцы в кулак собирать,

Любыми путями, иль я не владыка,
Иль я не правитель Эгейской земли.
Чтоб Греция стала сильна и велика,
Пускай пошевелятся горе – цари.
3 – В Спарте.
Гремят барабаны на стенах и башнях,
Под гульбище труб въезжают послы.
Подносят вино в серебряных чашах.
Прелестные нимфы, небесной красы.

Привольное пиршество, песни и танцы,
В дверях Минелаус, а подле она.
Елена Прекрасная – чудо Спартанцев,
Назойливым взором сводила с ума,

Юнца боголикого, принца Париса.
Дела Афродиты недаром прошли.
Небесные чары, вино Диониса,
Губители Трои друг друга нашли.
Гектор:
- Да, здравствует Спарта!
Минелай:
Да, здравствует Троя!
Агамемнон:
- За мир и торговлю! – Объятия, смех.
А сидя напротив, влюблённые двое,
Сидят в ожидании плотских утех.

Парис удалился, горел в ожидании,
И вот она рядом и смерть, и любовь.
На счастье ли это, на горе страданий,
Не думы играли – кипучая кровь.
Елена:
- Вернёмся любимый, опасные игры,
Затеяли мы в бесшабашности грёз.
Парис одержимый, любовью гонимый,
Ее, умоляя, не сдерживал слёз:

- Как жить без тебя мне, о, дар Афродиты?
Елена:
- Я сгину от горя, умру без тебя.
Лежали, рыдая, в объятиях слиты,
Тревожно и нежно, безумно любя.
***
Похмельное утро зарёю лучистой,
Усталому Гектору смотрит в окно.
А рядом Парис, порочный и чистый,
Себе подливает хмельное вино:

- Не ведал я ранее встречи радушней,
Кружил островами в гробу корабля.
И жизнь дорогую считал никчемушней,
И так ненавидел за это себя.

Крутился со звоном разменной монетой,
И вот она пала, сражённым орлом.
Теперь не увижу ни ночи, ни света,
Её не залить мне пьянящим вином.
Гектор:
- Уже не однажды я слышал такое,
Пьянитель красавиц, земной Аполлон.
В дорогу пора собираться на Трою,
Пока ещё милостив бог Посейдон.

«Не гневайся брат моему самовольству».
Подумал Парис в секрете души.
Царица Елена его беспокойство,
Готовится к бегству в дворцовой тиши.

***

На проводы пышные прямо до порта,
Собрал Минелаус и слуг, и царей.
Несли говорящие воды Эврота,
Беглянку Елену в чреде кораблей.

  - В подарок Приаму скакун златогривый.
- Сказал Агамемнон, вручая узду.
И меч от Гефеста дарую любимый,
Он в кузне небесной расплавил звезду.

В подарок Аресу подручному Зевса,
Который, когда – то меня одарил.
Положен у трона руками Гермеса,
Не мало я воинов им поразил.

Дары и поклоны седому Приаму,
Зароки и клятвы эгейских владык.
Подарок Париса, троянская драма,
Скрывала утёсом божественный лик.
Гектор:
- Устал я от пиршества, лести и пьянства,
Не верить не в праве я лживым царям.
Война неизбежна для нашего царства,
Боюсь, ошибается мудрый Приам,

Что волки Эгеи насытились кровью,
Они завывают, глотая слюну.
Желают увидеть Великую Трою,
Закрытую копьями, в рабском плену.

  - О, брат мой любимый! – Парис на коленях:
- Прости или брось меня в омуте волн.
Гектор:
В каких же виновен ты кознях – изменах,
Коль в море зовёт тебя бог Посейдон.
Парис:
Взгляни на утёс, укрывший Елену,
Она согласилась на бегство со мной.
Гектор:
Оставим для Спарты, Елену – измену,
И станет измена забытой, пустой.

В безумстве мятежном свалился на волны,
И к берегу плыл, удаляясь Парис.
Елена навстречу, в порыве любовном,
Хвала Посейдону, на рифе спаслись.

Растерянный Гектор разводит руками:
- Гребите за ними во имя любви!
Готовится видно погоня за нами,
На зависть у Греков быстры корабли.

***

- Разбит Минелаус, растерзан и предан,
Но, всё же, не сломлен, напротив – взбешен.
Смеётся в себе за столом Агамемнон:
«О, как от любови мужчина смешон».

Для масла в огонь, поднимает бокалы:
- Пора бы на Трою войска собирать.
Минелай:
Больших кораблей берегами не мало,
Решили на этом идти воевать.

***

Зовёт Агамемнон героев Эгеи,
Священную истину славить мечом.
Но, нет среди воинов сына Пелея,
Военными играми он увлечен.

Велик мирмидонец, подобен царям,
На поиски славы пожертвует всем.
Гордец непреклонен, но нужен богам,
Любимец Ареса, сравнимый ни с кем.

Следами Геракла мечтает пройти,
И даже затмить его силой меча.
Но, смерть ожидает его на пути,
Наточена в Трое стрела палача.
Аякс – Великий воин:
- Его мирмидонцы во славе военной,
Пропитаны кровью минувших побед.
И малую Родину мнят суверенной.
И власти над ними как будто бы нет.
Минелай:
- Завлечь Ахиллеса добычей похода,
Труднее чем выбить его из седла.
Доволен он жизнью, любовью народа,
К чему ему чья – то пустая беда.

Такого сразить самолюбием только,
Задело, чтоб больно гордыню его.
Одиссей:
- Ты прав Минелаус, постой-ка, постой-ка,
А Гектор за морем живёт для чего?
Агамемнон:
- Не зря вы зовётесь царями Эгеи,
Такие уловки не снились богам.
На Трою заманивать сына Пелея,
Придётся мудрейшие, именно вам.

***
В печали тревожилась мать Ахиллеса,
Что, видела сына погибельный рок.
Однажды она попросила Гермеса,
Чтоб, он ей добраться к Аиду помог.

Где в царствии мертвых кровавою влагой,
Струился источник живительных сил.
Одаривал мощью, бронёй и отвагой,
Того, кто в источнике тело мочил.

Держала за пятку младенца Фетида,
Купала и мыла в текущей крови.
С поклоном покинула царство Аида,
Любовь материнская – корень любви.

Пята Ахиллесова – смерти приют,
Его уязвимость и кара богов.
В легендах и мифах её воспоют,
Во славе немеркнущей новых веков.

***

«О юном Патрокле  потеряно слово,
Пробелы поэмы восполнить берусь.
Что сказано мною, конечно не ново,
Но, выкрасить старое я не боюсь».

Возлюбленный отрок Пелеева дома,
Влиянию жизни подвержен не в срок.
Как первая женщина битва знакома,
Кровавый не раз уже, кушал пирог.


Мятежная юность, и грёзы сражений,
И жажда на брата во всём походить.
Забыто о доле поверженной лени,
А что до любови, не время любить.

В оружье забава и в топоте конском,
Походное ложе и ласка костра.
Обманут не он чародеями лоска,
Погоня за гибелью -  брата сестра.

Свершенье мечтаний торопится к дому,
Гремят колесницы вестями войны.
Вина Агамемнона скорому грому,
Нашёл-таки Трое, причину вины.

В шатёр полетели слова Одиссея:
- Не дурно встречаешь, не высунешь нос.
Жилище не краше пещеры Тесея.
Ахиллес:
Скажи лучше вести какие принёс?
Одиссей:
- Пробуждены греки предательством Трои,
Войною и местью пылают сердца.
Царевич Парис, увел за собою,
Жену Минелая, царицу дворца.
Минелай:
- Тебя Ахиллес призывает Эгея,
Как лучшего воина греки зовут.
В веках отразится твоя эпопея,
Бессмертную славу тебе воспоют.
Ахиллес:
- От зависти лопнет сама Афродита,
Восстал из – за женщины целый народ.
Одиссей:
В шатре Агамемнона, царская свита,
Как равного им Ахиллеса зовёт.
Ахиллес:
- Мне честь поединка, дороже награды,
А поприще воина – главная честь.
Минелай:
- Ты воин великий, великой Эллады,
Но, за морем тоже, достойные есть.

Прославленный Гектор, не знал поражений,
Берёшься ли ты его поразить?
Далёкое множество всех поколений,
Тебя не забудут и могут забыть.

5 В Трое.

Не добрые вести в покоях Приама,
Любови обильный, безумный Парис.
Спокойствие Трои, на страсти романа,
Сменил в одночасье и ногти не грыз.

Болтается в море, с прелестной гречанкой,
В глаза он не в силах отцу заглянуть.
Души не покой, Деонисова чарка,
На время залечат неправедный путь.

Не бросил своё увлечение луком.
На всё побережье известный стрелок.
Звенит тетива поразительным звуком,
Летящие чайки, вкушали урок.

Чернело пятно, в тиши горизонта,
Елена воскликнула: -  Греки идут!
Армада лилась угрожающим фронтом,
Любови обильные в Трою бегут.

Бесился Приам в ожидании сына,
«Не слушал Кассандру, жалел подлеца.
Выращивал меч, а вышла дубина,
Плевал он на Трою, плевал на отца…  

Понурый Парис в безмолвии кротком,
Царицу запрятал до лучших времён.
Приам:
Ну, где твоя милая краля – красотка,
Ты любишь её, или просто влюблён?
Парис:
Елену отец я, не крал, не похитил,
По воле своей решила бежать.
Конечно, влюбился, как только увидел,
Не всякий сумел бы, себя удержать.

Войну Агамемнон ведёт, не Елена,
Его кровожадность я видел в глазах.
Она как рабыня, бежала из плена,
Дерзнул бы тебе я, фальшивить в словах?
Приам:
- Поведал мне Гектор, на том и покончим,
Война неизбежна, готовьтесь к войне.
Надолго ль нависли бессонные ночи,
Победа, погибель, неведомо мне.

***

А город живёт ещё, старым законом,
Труды и торговля, и пир, и сума.
Не звали беды, городские вороны,
Но, гостья не просит, заходит сама.

Набатным железом, высокие башни,
Пронзительным гулом, разили покой.
Принцесса Кассандра, глядящая дальше,
Жила под запором клети золотой.

Сбывалось пророчество, ноша безумства,
Судьбы утвердился печальный финал.
Но, вера жила – Величайшее чувство,
Она лишь бессмертна, кончина начал.

История мчится в погоне за правдой,
Прозрачной дорогой, не лживых легенд.
Растает во мраке, вечерней прохладой,
И вновь озарится, как утренний свет.

Армада триер шумит парусами,
Несметною ратью, усыпана даль.
И храм Аполлона поруган врагами,
Со скрежетом лязгает острая сталь.

Кассандра поёт многолетнюю песню,
Не голосом плоти, а хором богов.
Теряется в море её Буревестник,
Сражённый ударами встречных ветров.

Неверие в правду её предсказаний,
Манило на край рокового окна.
Разбилась о камни принцесса преданий,
Но, сказку её написала война.

Что долгие годы, косила смертельно,
Как недуг чумы, здоровых людей.
О каждом из них, не скажешь отдельно,
Не хватит таланта и пылких идей.

А наши герои, любви и сражений,
Стремились бессильно, остаться в живых.
Остались, однако, в душе поколений,
И я был не в праве не вспомнить о них.
6
Елене не лучшая участь грозила,
Её ненавидел троянец и грек.
Она словно Гера войну породила,
Врагов окаянных, кровавый набег.

И всякий прохожий, богатый и нищий,
Её ненавидел и смерти желал.
Парис, поражённый любовью всевышней,
Убил бы любого, кто ей угрожал.

Лелеял и прятал, в дворцовых покоях,
И плакал, безудержно в бой уходя.
Как много нелепости в наших героях,
Что жизни хотели, её не щадя.
***
Устал Минелай в бесполезности битвы,
За правду сражаться любови своей.
Его не излечат ни гнев, ни молитвы,
Удар в самолюбие стали острей:

- Позволь Агамемнон в крови поединка,
Залить бесполезное пламя войны.
Парис испаряется как невидимка,
  И нет среди мёртвых его головы.


Отсёк бы, которую молнией мести,
Что Зевс, негодуя, обрушит с небес.
Моей поднебесной, поруганной чести,
Летать или падать укажет Арес.
Агамемнон:
- Ты царь повидавший военные виды,
А он лишь с Еленой сражаться велик.
Коль соколу голубь кидает обиды,
Познает он когти, воркуя на крик.
Аякс:
- И я неустанно и дерзко рубился,
Однако до Гектора брешь не пробил.
Топор мой любимый в бою затупился,
Арес кровожадный меня не любил.

Подкину царевичу меч оскорблений,
И сам он на битву меня позовёт.
Во славе останется всех поколений,
Кто жить будет дальше и тот, кто умрёт.
Агамемнон:
Коль ты победишь легендарного воя,
Звезда Ахиллеса померкнет в ночи.
В беде зашатается крепкая Троя,
Совет закрываю, точите мечи.

7 – В лагере мирмидонцев.

В постылой тиши мирмидонской триеры,
Чего - то ждала поредевшая рать.
А за морем где – то родимые двери,
Жена ожидает, отец или мать.

В душе Ахиллеса, вино Диониса,
Вопросы Патрокла, наложниц любовь.
Птрокл:
- Войне мы обязаны страстью Париса,
Увижу, как только, пущу ему кровь.
Ахиллес:
- То, страсть Агамемнона к золоту Трои,
А мы словно овцы, верны пастуху.
Тираны – цари на троне герои,
Как оводы вьются у мёда в пуху.

Сегодня ночую в шатре Аполлона,
Прекрасную нимфу хочу лицезреть.
Умнейшая девушка, жрица Илона,
Поникшую душу, умеет согреть.

8 – У трона Приама.

Весь город жил в переполохе,
На завтра назначена битва царей.
Хвала и проклятия, слёзы и вздохи,
Елена Прекрасная тучи черней:

- Ты в праве не выйти на зов Минелая,
Он воин отменный и битвой живёт.
Парис:
За счастье народа, любимого края,
Не в силах беречь я, не вечный живот.

В погибели братьев, виновен от части,
За то, что смертельной любовью убит.
Но, в жизни короткой, лишь ты моё счастье,
На горе, несчастье мне биться велит.
Приам:
Скажу как родитель достойного сына,
И я бы не выбрал холёных путей.
Взывает Арес, богиня Афина,
На битву сегодня мужей и детей.

9 – В лагере мирмидонцев.

Пока Ахиллес богохульничал в храме,
К Патроклу явился мудрец Одиссей:
- А где же воитель хранимый богами,
Куда он девался от армии всей?
Патрокл:
  - Под вечер, как правило, он на охоте,
С приходом луны, купает коня.
Лишь только под утро его вы найдёте,
Одиссей:
  - Ни как он увидеть не хочет меня.

Вся армия завтра под стенами Трои,
К утру собирается, ждём и его.
Сразиться желают влюблённые двое,
Позвал Минелаус, а против него,

Парис, ни каких не имеющий шансов,
Однако идёт не смышленый юнец.
Рискует погибнуть царевич троянцев,
Но, кто его знает, увидим конец.

***

В то самое время, у трона Приама,
Умеренный Гектор, воскликнул в сердцах:
  -- Что станет на утро и Зевсу незнамо,
Ему не до Трои в небесных садах.

Мне Гера навеяла веру в победу,
Мы к лагерю недругов двинемся в ночь.
А там и закончим пустую беседу,
За чудо – Елену небесную дочь.
Приам:
- Бесчестье - нарушить печать договора,
Гектор:
Вторжение в Трою, походит на честь?
Победа омоет пылинку позора,
Война это нечисть, коварство и месть.

Восторг одобрения: - Гектору слава!
И воинство Трои крадётся, спешит.
Как лава вулкана, горящая лава,
Вливается в море и в море горит.

Триеры пылают и в панике греки,
Смеётся на небе тихоня – луна.
Молчат убиенные, стонут калеки,
И песней немыслимой воет война.

Гераклу подобные воины греков,
Аяксом ведомые рвутся вперёд.
Сверкает сияние царских доспехов,
В них Гектор на битву героев ведёт.
Аякс:
- Ты слышишь меня не летающий беркут?
Гектор:
- И слышу, и вижу, заносчивый кот!
Как только далёкие звёзды померкнут,
Мой меч панихиду тебе воспоёт.

И звёзды померкли, соперники в шаге,
На взмах топора вознёсся клинок.
Беда самолюбия ниже отваги,
Заучен Аяксом последний урок.

А утро сияло сему безразлично,
И горю и счастью людской суеты.
Светящее солнце до боли привычно,
Затмившее на день улыбку луны.

10 – Патрокл – «Ахиллес».

Патрокл спал, но грохот боя,
Горевших зарево триор.
Сонливость робкого прибоя,
Его поникший разговор,

Исчез, под грохот адской песни,
В шатёр, что ветром ворвалась.
Коль был бы рядом брат бы если,
Мечта Патрокла б не сбылась.

Вести отважных мирмидонцев,
Небесно сказочная честь.
И вместе с ним проснулось солнце,
Юнцу воинственному лесть.

Движенье, голос Ахиллеса,
Его доспехи, бранный меч.
Афина в храм не шлёт Гермеса.
Патрокла, чтобы уберечь.

А в доме бога Аполлона,
В объятьях жрицы воин – бог.
Великолепная Илона,
Плела ногами силу ног.

***

Кумир пришёл, восстали греки,
И бьются так, как никогда.
В одном великом человеке,
Горит спасения звезда.

Не Ахиллес «неуязвимый»,
Не победим, не удержим.
Своим тщеславием гонимый,
За мнимым подвигом гоним.

Своей погибели на встречу,
Идёт, не думая о ней.
Не видел он такую сечу,
Богов забаву и царей.

Он рассекал себе дорогу,
Валились трупы словно лес.
Ещё он был угоден богу,
Ещё берёг его Арес.

На горе Гектор на дороге,
Бедняге юному судьба.
Наверно так хотели боги,
Была не долгою борьба.

Рубились щедро, неустанно,
Но воин опытный сильней.
Упало тело бездыханно,
На удивление царей.

Пробито сердце у Патрокла,
Склонился Гектор, поднял шлем.
Толпа немного приумолкла,
Ведь до того казалось всем,

Что Ахиллес сражён великий.
Но, нет, то брат его лежит.
«Ахилл» безмолвен юноликий,
А победитель говорит:

Не пошутили злые боги,
То, было писано судьбой.
Чтоб наши встретились дороги,
И был не равен этот бой.

Глазам не верил Агамемнон,
Иного жаждущий конца.
Сказал он Гектору надменно:
  - Отдай бесчестного юнца.

Заждался брат мой поединка,
Бесчестье вашему отцу.
Дрожит овечка - невидимка,
Что принцу трои не к лицу.

Парис, стоявший возле брата,
Метнул увесистый кинжал.
Вонзилось жало ни куда – то,
В того кто этого не ждал.

Пробита грудь у Минелая,
Упал, не внемля ни чего.
Елена, в сердце умирая,
Любила всё же не его.

Летел внезапный шум восторга,
Кричали греки: - Ахиллес!
Притихла битва ненадолго,
Ахилл израненный воскрес.

Он поднял на руки собрата,
Великий воин в море слёз.
Винит его, его утрата.
- Прости. - Не громко произнёс.

- Ты не страшился страшной мести?
Хвалёный выродок богов.
Гектор:
  -  Тебя бояться? – много чести,
Иди и бейся, я готов.

«Неописуемо в деталях,
Но, чётко выделю финал.
Пята запрятана в сандалиях,
Конечно, Гектор проиграл».

Пылила к морю колесница.
«К чему безропотный трофей»?
Шептала греков вереница,
Во след бегущая за ней.
Агамемнон:
- Был жив бы если отомщённый,
Не ликовал бы как сатир.
Горячей кровью подслащённый,
Возликовал вороний пир.

А победитель в лаврах славы,
На той пирушке - тамада.
Катает тело для забавы,
Как сытый лев, туда – сюда.

11 – Кошмарная ночь.

В тиши, под сводами дворца,
С ума сходила Андромаха.
В глазах безумного лица,
Ни горя не было, ни страха.

Каcсандра словно ожила,
В её видениях смертельных.
Бедняга плакала, звала,
Царя покоев подземельных:

- Ты распустил голодных псов,
И Трою рвут они на части.
В крови железо их зубов,
Ведь это греки в жадной пасти.
***
Елена ей была сиделкой:
- Душевных ран не залечить.
Парис:
- Упала жизнь пустой тарелкой.
Какое горе так любить.

Давай ей сонного отвара,
А я пойду искать отца.
Он тоже болен от кошмара,
Боюсь, уедет из дворца.

Задумал что – то он, похоже,
Весь день на стенах простоял.
Наверняка покинул ложе,
Ведь я просил и умолял,

Не бить поклонов Ахиллесу…
Не внемлет старость гордый грек.
Ликуя, мнит себя Аресом,
В нём умер бренный человек.

***

В тиши, под сводами шатра,
Лежал в спокойствии бессонном.
Герой жестокого вчера,
Узнал вошедшего с поклоном.
Приам:
- Верни мне сына Ахиллес,
Я припадаю на колени.
Не погребённый он исчез,
Как исчезают ночью тени.

Хотел бы ты в таком несчастье,
Отца увидеть своего?
Руби и рви меня на части,
Родитель горя моего.
Ахиллес:
- Хоть ты и враг, несчастный старец,
Любви отеческой ты бог.
Иди единственный троянец,
Ахилл, которому помог.

Я провожу тебя и тело,
Мне ненавистного врага.
Ночная стража знает дело,
Убьёт подавшихся в бега.

***

Напрасны поиски Приама,
Парис уверен, где отец.
«Пойти до вражеского стана?
Искать бессмысленный конец»?

Пошёл, поющею стрелою,
Не спящих почивать врагов.
Немало он их под луною,
Убил у скальных берегов.

Далёкий шорох колесницы,
Будил ночную тишину.
«Кому то всё - таки не спится».
Стрела тянула тетиву.

Две колесницы голышами,
Глушили чей – то разговор.
Присел Парис за валунами,
Рука ослабила упор.

Невольно выдохнул потея:
- Отец, живой и невредим.
А рядом выродок Пелея:
- Прощай троянский господин.

Дорога дальше безопасна,
Во мне ты, выискал добро.
Хоть что - то сделал не напрасно,
Но, я, всё тот же, всё равно.
Приам:
- Прощай, мой враг и благодетель,
Прощай, убийца и герой.
Мы все на свете, чьи – то дети,
И звери хищные порой.

***

«Вернусь домой, война постыла»…
В раздумье ехал Ахиллес.
Стрела летящая завыла,
Добра не выдержал Арес.

Направил жало прямо в пятку,
В ночи нелёгкая мишень.
Стрелок не мог попасть в десятку,
Богам едино, ночь и день.

12 – Троянский конь.

Костры горели погребенья,
И с той, и с этой стороны.
Пылали жаркие паленья,
Ещё не кончиной войны.

Ослабли греки и устали,
Годами драться без побед.
За что без толку воевали?
Собрали воинский совет.

Не Одиссея если б гений,
Уплыли б за море, домой.
Но, верность плана без сомнений,
Рискнуть просила головой.
Одиссей:
Триеры ветхие похуже,
На доски ночью разобрать.
К чему болтаться в этой луже,
Когда на треть, мельчает рать.

Коня огромного построим,
Как знак победы над собой.
Во чреве воинов укроем,
Заедем в город как домой.

Триерам встать за горизонтом,
Поближе к полночи – назад.
Спокойно двигаться к воротам,
Откроем Трое двери в ад.

***

В покои старого Приама,
Окном ворвался ветерок.
Старик увидел панораму,
Глазам не верить он не мог.

Пустые дюны, конь огромный,
И удаляющийся флот.
«Бежал противник вероломный»…
Кричал восторженный народ.

- Скакун Ареса в дар Афине.
Сказал Приаму мудрый жрец.
Приам:
- Не ведал я такой святыни,
Не влезет жалко во дворец.

На главной площади поставим,
Победы нашей постамент.
Парис:
К чему от радости лукавим,
Не взять ли лучше инструмент?

И разобрать на хлев овечий,
А проще, просто подпалить.
Жрец:
Такие принц, опасны речи,
Мы можем Зевса рассердить.

***

Коварный замысел удался,
Сгорела Троя словно пух.
Народ отчаянно сражался,
Но, испустил последний дух.

Погибли все, рабов не брали,
Грузили златом корабли.
На трупах грифы пировали,
«Святыню» Трои не сожгли.

Вселилась в душу человека,
Живёт наследственный порок.
Из века в век, от века к веку,
Далёкой древности урок.

***

Встречали Львиные ворота,
Царя Микен, победный марш.
Ушла кровавая забота,
Его воинственный кураж.

Казалось, царство жизни бренной,
Он создал, отнял и постиг.
Короны царствия Вселенной,
И он – Великий – не достиг.

Трофей – земная Афродита,
На ложе лаской не скупа.
Её желала вся элита,
Остались кости, черепа.

Лишь Агамемнон – повелитель,
Слепящей нимфы неземной.
И царь, и бог, и искуситель,
И укротитель, и герой.

Спала усталая Елена,
А царь задумчивый не спит:
Умри – погибели колено,
Пока тобою не убит.

Исчез клинок под рукоятью,
Во плоти нежной погребён.
Вина её, красой и статью,
Осталась сплетнями времён.
Автор: Александр Левша / Дата: 24.06.2014

Милена

Милена.

От запрета и измены,
У царя туманных гор.
Народилась дочь Милена,
Шёл об этом разговор.

И его грехов услада,
Царедворская сноха.
В низ, в пучину водопада,
Уронила плод греха.

Унесло теченье Милу,
Далеко от мест родных.
И река дала ей силу,
Быть с родни миров иных.

Свёрток берег, нежно принял,
Приласкал и обогрел.
Рать Христова, к счастью мимо,
Шла домой от ратных дел.

Подобрали крестоносцы,
Дар, им посланный с небес.
И прозвали её солнцем,
И повесили ей крест.

Отвели сестрице келью,
Под присмотром старика.
Что купал её в купели,
Мыл, не выросла пока.

Меч стальной, в ученье ратном,
Песней нежился в руках.
Быть ей воином, когда-то.
Рыцарь – девушка – монах.

Покорила славный орден,
Силой, дивной красотой.
И пошла молва в народе,
О красавице такой.

Что в сражениях, походах,
Била рыцарей -  мужчин.
В покоренных ей народах,
Страх был к ней не излечим.

Злая орденская знать,
Избежать чтоб чёрных туч.
Тихо стала деву гнать,
В глубину туманных круч.

От угрозы и коварства,
Что пошли  из-за неё.
Подалась в родное царство,
Хоть не знала где оно.

Не кончался лес дремучий,
Лес без тропок и дорог.
Вдруг вдали, под горной кручей,
Вырос диво – теремок.

Псы залаяли, почуяв,
Измождённый храп коня.
- Кто тут балует – кочует,
Кто посмел будить меня?

Из ворот горбатый старец,
Под охраной двух сынов.
Вопрошал: - Ты кто, скиталец,
Из каких концов – краёв?

Да ни как я вижу деву?
При доспехах, конь лихой.
Я прекрасной королевы,
Не видал ни где такой.

Держишь путь куда отрада?
- Да не ведаю куда.
Дом мой будто где – рядом,
Только нет к нему следа.

Рассказала старцу вкратце,
Что да как, свою судьбу.
- Что ж тебе в горах скитаться?
Радость дому моему.

Поживи у нас, порадуй,
Мой к концу идущий век.
Видно Бог послал награду,
Ты здесь первый человек.

Усадил за стол дубовый:
- Кушай, пей, чем Бог послал.
- Расскажите всё же, кто вы?
И ей старец рассказал:

- Был я рыцарем отважным,
У царя туманных гор.
И влюбился я однажды,
Шёл об этом разговор.

И была моей отрадой,
Царедворская сноха.
Сыновей двоих в награду,
Принесла мне дочь греха.

Оказалось что владыка,
Царь младой, туманных гор.
От любви к ней горе мыкал,
Шёл об этом разговор.

И прознав про наши связи,
Да любовные плоды.
Не стерпев измены – грязи,
Приказал забыть следы.

Выслал прочь, рекою в лодке,
Плыли мы не день, не два.
Всё ж, подались мне колодки,
Детки выжили едва.

Долго я скитался лесом,
С сыновьями на руках.
Дом под каменным навесом,
Вдруг увидел я в горах.

Жил отшельник в нём угрюмый,
Приютил нас, накормил.
Умный был, от Бога мудрый,
Жаль не долго, он прожил.

Научил меня, наставил,
С верой век свой доживать.
В дар умение оставил,
Хлеб насущный добывать.

Вот такие дочь Милена,
Наши тяжкие дела.
И тебя вино – измена,
В эти дебри завела.

- Может быть река – дорога,
Приведёт меня домой?
Отдохну у вас не много,
И поеду той рекой.

День и два, неделя, месяц,
Шла Милена вдоль реки.
Тропы горные без лестниц,
Так в дороге не легки.

И в награду, дверь открыла,
Перед ней её страна.
Гор меж, дивная равнина,
Синь, тумана пелена.

В город, въехав без препятствий,
Страже, бросив золотой.
После долгих, горных странствий,
В дом – харчевню на постой.

А в харчевне той, хозяин,
Разговорчивый чудак.
От дворца и до окраин,
Рассказал ей, что да как.

- На турнир вы рыцарь видно,
Завтра трубы затрубят.
Как мне грешному обидно,
Не иметь железных лат.

Мне ристалище с харчами,
Уготовано судьбой.
Хоть не вышел я плечами,
Слава небу с головой.

В стороне арены полной,
Средь ликующих зевак.
Ждёт Милена бой законный,
Крестоносцу нужен враг.

На трибуне царь Великий,
Возле, свита из дворян.
Барабаны, вопли, крики,
Смех и свист простых мирян.

К трону едет победитель,
Рыцарь « Горного орла».
Кубок держит повелитель,
Из рубинов и стекла.

Трубачи протяжным воем,
Поединка старый знак.
Шлёт Милена перед боем,
Титул свой и с гербом флаг.

- Рыцарь орденский барон,
Вдруг осмелился просить.
Шлёт Великому поклон,
Поединок разрешить.

- Что ж, дерзай отважный гость,
Выбей « Горного орла».
Победишь, добавлю горсть,
Золотых и жбан вина.

Взмах флажка, коней галоп,
Шпоры в бок, удар копья.
Мила целит прямо в лоб,
Пробивает лоб коня.

Сбились, пыль стоит столбом,
Враг повержен, хоть и жив.
Конь лежит с пробитым лбом,
Царь стоит уста открыв.

- Слава рыцарю креста!
Не знавал таких побед.
Выпад чистого листа,
Вам сегодня равных нет.

Нынче в тронном зале бал,
Жду таинственный барон.
Много ловких я знавал,
В лоб коня, расчет, уклон.

- Непременно буду рад,
Войны всё, мои балы.
Обажаю маскарад,
Вина, яства и столы.

Мила в платье дорогом,
Вся сияет красотой.
Покорился царский дом,
Пред красавицей такой.

Заприметил царь – отец,
Столь прекрасную сеньору.
И решился на конец,
Подойти для разговору:

- Кто вы? Фея иль царица?
Иль виденье предо мной?
Жемчуг даже не сравниться,
С вашей дивной красотой.

- Муж мой, рыцарь – крестоносец,
Что вчера в бою блистал.
Вас простить его он просит,
Он не много подустал.

И послал меня с поклоном,
Во дворец прекрасный Ваш.
И нашла я Вас весёлым,
И к лицу Вам сей типаж.

- Вы в меня вселили страсть,
Несравненный Эдельвейс.
Не сдержусь, могу украсть,
Я влюблён, плевать на честь.

- Шутки Ваши не уместны,
Я жена и так люблю.
Он силён, прекрасен, честен,
С ним я птицею пою.

Говорят, не так плоха,
Ваша старая любовь.
Царедворская сноха,
О,простите, много слов.

Завтра снова мне в дорогу,
До свидания добрый Сир.
Ведь таких красоток много,
В Вашей власти целый мир.

« Что ж, её осведомлённость,
Подозрительно вредна.
Эта странная влюблённость,
Уж теперь не ерунда.

Шаг решительный и дерзкий,
Всё расставит по местам.
Крестоносец этот мерзкий,
Именит не по летам.

Пусть наёмные убийцы,
Этой ночью спор решат.
Хоть и стар, любить девицу,
Буду, счастлив я и рад».

А тем временем Карина,
Царедворская сноха.
Ревновала и грешила,
Неприемля суть греха.

О прекрасной фаворитке,
Ей успели донести.
Порешила паразитка,
Фаворитку извести.

- Нынче ж ночью сжечь харчевню!
Повелела верным псам.
Как не в чём, сама в деревню,
Переждать решила там.

Не по времени старела,
Брата царского жена.
Всё плела интриги смело,
Мужа ядом извела.

И теперь на склоне лет,
Царедворская сноха.
Не приемля  божий свет,
Жить не может без греха.

Всё бы шло, как им хотелось,
Смерть, убийство и пожар.
Не в  дуэте песня пелась,
Встал меж ними божий дар,

Что река дала Милене,
Прозорливость, светлый ум.
И от злого злака семя,
Часто тянется к добру.

Ночь – коварная блудница,
Поджигатели вокруг.
Нож блеснул в руках убийцы,
Но упал из этих рук.

Меч сверкал как лучик солнца,
Был барон неумолим.
Стан монаха – крестоносца,
Для врага неуязвим.

И последний из злодеев,
Под ударами клинка.
Говорил, от страха млея,
Всё не выложил пока.

- Поведёшь меня в деревню,
И укажешь дом снохи.
Не горит со мной харчевня,
И дела её плохи.

Мука – ночь как наказанье,
Ждёт Карина результат.
Но не вечно ожиданье,
Двери крепкие скрипят.

- Кто вы явь или виденье,
Рыцарь, дева иль монах?
- Я святое проведенье,
Кайся в кознях и грехах.

После исповеди краткой,
Ей Милена говорит:
- Неужель от жизни сладкой,
Человек сие творит.

Дочь твоя я, что в пучину,
Ты повергла, пряча стыд.
Что б любить царя – мужчину,
Он пленён тобой, разбит.

Заворожен в грех смертельный,
Нынче он хотел убить,
Плод твоей души – постели.
Что б её же полюбить.

Пала на пол мать – убийца,
Сердце – камень пополам.
Грех быть может, ей простится,
Как угодно небесам.

У царя туманных гор,
Не сынов не дочерей.
Шёл об этом разговор,
Тема козней и страстей.

Он известием разбит,
Сожжена его мечта.
Вместе с ней и он горит,
Боль, любовь в его лета.

День торопит календарь,
Тишину прогнал слуга:
- Дама к Вам Великий царь,
В платье белом – гор снега.

«Неужель она, Милена?»
Он спешит на встречу к ней.
« Да, она – души измена,
У распахнутых дверей».

- Сир, мой муж сгорел в огне.
Мне же чудо помогло.
И куда деваться мне?
Горе к вам меня вело.

- Разделяю траур ваш,
Я следы найду убийц.
Здесь живите, я ваш страж,
Без забот и без границ.

Дни с притворным сожаленьем,
Протекали, в даль неслись.
Царь однажды, с предложеньем:
- Умоляю, согласись…

И она дала « согласье»,
Быть царицей горных круч.
Под венец, в ажурном платье,
Поплыла меж чёрных туч.

Ночь да спальня – почивальня,
Правда, из прелестных уст.
И конец царя печальный,
Без него дворец не пуст.

Яд зажёг внутри пожар,
В жутком пламени тиран.
Он не выдержал удар,
Шов открыт душевных ран.

Венценосная Милена,
Правит родиной – страной.
И земля благословенна,
Под царицею такой.

Всё при ней и трон и власть,
Справедливость не напасть.
Да, продлит её лета,
Неба белая фата.

Царь соседний шлёт сватов,
Море радужных цветов.
Гор высоких Эдельвейс,
Расплодился, вырос здесь.

И в стране туманных гор,
Он плодится до сих пор.
Автор: Александр Левша / Дата: 24.06.2014

Атлантида

Атлантида.
1
На заре грехопадений,
Касты множились, росли.
Власти, денег и владений,
Людям новое несли.

Лишь на острове далёком,
Затерявшимся в морях.
Под Его всесильным оком,
Чах старик, не хворью чах.

Говорил ему Создатель:
- Ты от жизни не устал?
Старик:
- Я не грешник, не предатель,
Тот, кто смерти не искал.

Лишь к тебе имею речи,
Здесь, на острове пустом.
Триста лет я не перечил,
Жить устал твоим рабом.

Говорил ты мне, что люди,
Где-то там за далью вод.
Во грехе, порочном блуде,
Поедают свой живот.

Одиночеством, о Боже,
Покарал меня за что?
Бог:
- Мир греховен и ничтожен,
Что не это – то – не то.

Вот и ты слуга любимый,
Собеседник мой и друг.
В мир торопишься гонимый,
Отбиваешься от рук.

Что ж, под утро на востоке,
Жди у моря непогод.
Пожинать хотел пороки,
То, что жаждешь, приплывёт.
2
Шторм и гром, гроза и ливень,
Бушевали сговорясь.
Был старик себе не милым,
Бога звал, ему молясь.

В чашу каменную утром,
Заглянул промыть глаза.
На воде не он как будто,
В отражении скользя,

Молодой юнец-красавец:
- Это ты теперь милок.
Милость Божью принял старец,
Видно Он ему помог.

К морю вышел, сел на камень,
Чудо ждал, что Бог сулил.
Молодой и сильный парень,
Бога больше не молил.

Вдалеке мерцало что-то,
« Не акула и не кит?»
Плот к нему несёт кого-то,
Кто-то машет и кричит.

Брёвна к берегу прибило,
Чудо вышло на песок.
Что-то чудо говорило,
Он же, вымолвить не мог.

Не знавал, не видел женщин,
И Господь не говорил.
Триста лет себя не тешил,
Тем, что Боже сотворил.
Юнец:
- Кто ты, дивное создание,
Атлантида:
- Атлантида, дочь дождя,
Мой родитель на свиданье,
Кровь родную,  не щадя,

До тебя отправил морем,
И не сетую о том.
Я и ты друг друга стоим,
Поживём теперь вдвоём.
3
Годы шли, десятилетья,
Остров множится, растёт.
От любви родились дети,
Двое, трое каждый год.

Триста лет минуло снова,
Старый царь не умирал.
Для него теперь не ново,
То, что Боже рассказал.

Как не бился он за веру,
Чертовщины не извёл.
Схоронил свою «Венеру»,
Вскоре новую завёл.

Атлантида – Сверхдержава,
В честь жены её назвал.
Пронеслась по миру слава,
Свет такого не знавал.

Словно дикие собаки,
Без разбору наугад.
Нет не ревности, ни драки,
И впопад и невпопад.

Повитухи уставали,
Не хватало повитух.
Кто и как кого назвали,
Не упомнили на слух.

Заселили целый остров,
Царь доволен, но не рад.
Поступил немного чёрство,
Запретил, что невпопад.

Сладок плод его запрета,
По пещерам, да кустам,
От заката до рассвета,
То и это, тут и там.

Бог дождю даёт наказ:
- Лить три месяца подряд.
Дочь твоя да ловелас,
Наплодили целый град.

Скрыли воды Атлантиду,
Не отыщут до сих пор.
Скоро скроется из виду,
Не потопленный позор.
Автор: Александр Левша / Дата: 24.06.2014

Об авторе

Решился прозу написать, по мне ль, не лёгкая задача? О чём – то новом рассказать, себе вначале, не иначе. Стихия рифмы, между тем, мой драгоценный, главный козырь. Повествования поэм, так несравнимы с миром прозы. Её запас неисчерпаем, но все же, есть всему финал. И сколько мы не прочитаем, никто, всего не прочитал. Пера хранилище – детинец, о, книга – матушка ума. Любой и каждый – твой любимец, не всеми чтимая сама. Ещё мы ходим бранным полем, жива писательская рать. Себя, к тому, мы не неволим, мы просто созданы писать. За деньги гения не купишь, в себе его, не поселить. А коль напрасно перья тупишь, их можно много накупить. Не лира в песне сквернословит, - от правды слово не бежит. Её никто не остановит, она во лжи не улежит. Ветра – собратья вдохновенья, так, не похожи меж собой. Одни – Святого дуновенья, иные – мокрый иль сухой. И штиль, однако, то же ветер, он самый добрый из ветров. То, ветер просто, ветер встретил: - Куда, откуда, кто таков? Всему, тому, благодаря, нельзя объять библиотеку. Немного - он, немного – я, из века в век, от века к веку.

Произведений: 11
Получено рецензий: 2
Написано рецензий: 0
Читателей: 28