Charly Brown

Charly Brown

Избранные авторы

Список пуст

В избранных авторов

Список пуст

Произведения автора

Девственник

Вечер пятницы. Так он обычно и выглядит. По квартире разносится шум музыки. Кто-то курит на балконе. Кто-то режется в Дурака на кухне. Перемещения людей по квартире сопровождаются звоном бессчётных бутылок на полу. В атмосфере повисло ощущение праздника. Все отмечают пятницу.

Наша дислокация — длинный угловой диван в полумраке гостиной. Я заплетающимся языком горячо спорю о чём-то с двумя кентами напротив меня.

Спорю, пока тусклый свет настольной лампы не проявляет в дверном проёме размазанную фигуру с длинной шевелюрой.

Я поворачиваю голову в её сторону и, не справившись с горизонтом, заваливаюсь на диван.

Фигура стремительно сокращает расстояние между нами и взбирается ко мне на колени.

Ооо! — весело гудят кенты на диване.

Длинные ниспадающие волосы фигуры заслоняют меня от света. Я чувствую запах духов фигуры. Чувствую тепло её тела. Её томное дыхание.

Я неуверенно обнимаю её за талию. Целую её нежную шею.

Фигура отстраняется, долю секунды что-то ищет в моём взгляде и тут же припадает к моим губам.

Пару минут она просто целует меня, игнорируя всё окружающее нас пространство.

Наконец она останавливается, прикусывая мою губу, и горячо шепчет мне на ухо:

Я стесняюсь. — кивает она в сторону Андрюхи с Мишей, которые не только остались в этой же комнате, но и не подумали отвести от нас взгляда. На их лицах не наблюдалось ни тени смущения или неловкости. Пожалуй, им не хватало попкорна. — Пойдём в спальню.

Она отводит меня за руку в соседнюю комнату, гасит свет и ложиться на кровать. Выпитый алкоголь и принятые вещества в такие моменты дурно влияют на человека. На долю минуты я попал в непонятное. Какое-то время я пытался сообразить где нахожусь.

Благо её нетрезвое возбуждённое сопение помогло мне во время сориентироваться. Мы целуемся, я тискаю её груди. Снимаю с неё лифчик. Удивляюсь тому, что она не против.

Так как я ни разу не был с женщиной, я пытался сообразить что бы всё это могло значить. Мы целуемся. В спальне. Без света. Но будет ли у этого вечера продолжение? Не знаю.

Вернее не знал до того момента, как я мог уже без лишнего сжимать в ладонях горячую плоть её молочных желез.

Ты готова? — все же решил убедиться я в правильности понимания происходящего.

Вместо ответа она снова целует меня. Я торопливо стягиваю с неё одежду и раздеваюсь сам.

Вообще, конечно, разумно было бы в этот момент вспомнить про резинку, но не для меня.

Меня трясло от возбуждения. Я не мог поверить в то, что это не сон. Всего несколько движений отделяло меня от чрезвычайно важного события.

Вдруг она передумает? Вдруг у неё испортиться настроение? Вдруг я сделаю что-то не так? И умру девственником. Нет, этого никак нельзя допустить.

Я жутко нервничал в этот момент, но если кто-нибудь вас спросит, скажите что я был, как никогда смел, спокоен и уверен в себе.

Я ощупываю её тело и не могу отлепить губ от её нежной шеи.

Она же, в свою очередь, вежливо, но настойчиво указывает мне на место возле гендерной параши, прервав моё романтичное настроение словами:

Ну, давай же, входи.

Я пытаюсь в темноте нащупать пенисом её вагину, но у меня это паршиво выходит. Наконец она просто обхватывает своей ладонью мой член и вводит его сама.

Я ритмично двигаюсь в ней и наслаждаюсь новыми ощущениями. Она стонет.

С кухни доносятся нестройные вопли. Одна из девчонок нескладно подпевает доносящейся из колонок песне «МакSим — Вдоль Ночных Дорог». Эту песню на репите она будет исполнять всю оставшуюся ночь. Всю ночь. «Вдоль Ночных Дорог». «МакSим». Все любят «МакSим».

Бьющаяся о стену спинка кровати. Её ступни, сведённые на моей пояснице.

Быстрее! — надрывисто выдыхает она.

Я выполняю её инструкции, но не могу перебороть желание взглянуть на её киску. Так как в темноте это невозможно, я решаю узнать какова она хотя бы на ощупь. И решение приходит на ум молниеносно.

Спустя несколько минут я опускаю свою голову до уровня её промежности. Я наслаждаюсь ароматом её вагины и погружаюсь в неё языком.

Она тихонько постанывает и водит ладонями по моим волосам.

Никак не могу назвать это занятие скучным, однако моё нынешнее физиологическое состояние всё навязчивее клонит меня ко сну. Наконец я улёгся рядом с ней и перевернулся на спину.

Она справляется о том, устал ли я и после моего нечленораздельного мычания взбирается на меня верхом и продолжает состязание.

Какая я у тебя по счёту? — спрашивает она, чуть склоня голову.

Я говорю что третья. В восемнадцать лет стыдно признаваться, что ты ни разу не был с девушкой.

Она степенно наращивает темп, и шлепки наших промежностей раздаются всё звонче. С кухни доносится хихиканье.

Ой, громко. — смущённо шепчет она, мило улыбаясь.

Она ложиться на меня, крепко стиснув в объятьях и дыша всё чаще. Делает ещё несколько резких конвульсивных движений тазом, прерывисто выдыхает и тихонько смеётся.

Она вплетает свои пальцы в мои волосы и наклонясь к самому моему уху нежно шепчет мне:

Хочешь я поцелую тебя... там?

Спустя пару минут она ложиться рядом и я её обнимаю. У меня стремительно темнеет в глазах. Я вырубаюсь.


Её такси ждёт внизу.

Я тебе позвоню. — успевает бросить она перед тем как двери лифта отсекают нас друг от друга.

У женщин восхитительное чувство такта. Женщина никогда не станет досаждать тебе нудными длительными разъяснениями о том, что мол это было случайностью, что она де была пьяна и растерянна, и что потому не стоит воспринимать всерьёз её ветреные порывы или неловко выражать надежду о возможности стать друзьями.

Нет, всё намного проще. Проснувшись утром вы просто не обнаружите её рядом с собой.

Ну да, ну да. — с горькой насмешкой бормочу я, возвращаясь в квартиру.


Спустя пол часа мы с Андрюхой садимся в его разбитую бордовую девятку и отправляемся к стенам родного универа.

Столовая. Желе и йогурты. Это всё что мне можно есть из ассортимента университетской столовки.

Андрюха уплетает мини-пиццу с паприкой, кинзой и пеперони. Пицца — это клёво. Мясо — это клёво. И плавленный сыр — тоже клёво. Если только тебя не выворачивает от всего что тяжелее овсянки.

Еда. Таблетки по 20 мг. Одна половинка тёмно-зелёная, другая светло-салатовая.

За наш стол по какой-то причине подсаживается всё больше народа с нашего потока. В определённый момент противоестественность этого скопления становится вопиющей. Все шумят, смеются и постоянно пытаются втянуть меня в беседу. Что, конечно же, бесит пиздец.

Так это работает. Кенты которые раньше тебя не замечали теперь делают вид, что вы лучшие друзья на свете. Это чем-то напоминает момент из «Игр разума», где Расселу Кроу на стол складывают шариковые ручки. Только ты ни хуя не нобелевский лауреат, ты просто залез в трусы смазливой девчонке.

Да, девчонки. Они лукаво переглядываются, хихикают и шепчутся прикрывая губы ладошками. Они счастливы. «Дом 2» перенесли на местный уровень и теперь это не просто реалити-шоу, теперь это реалити-реалити-шоу. Можно обсудить болты, анальный секс и порнуху или заняться другими аристократическими делами.

Твои рука и сердце. Твои член и бумажник. Всё это теперь достояние общественности и предмет обсуждений. Ведь теперь ты участник шоу. И не делай такую кислую мину, люди не любят унылых шоу.


Наконец Андрюха дожевал свою лепёшку и мы отправились на пары.

От расстройства чувств люди избавляются разными путями. Кто-то коллекционирует насекомых, кто-то пишет картины, кто-то разводит овец. Мне подумалось, что университетское подобие образования вполне можно включить в этот список, этим я и попытался заняться.

На протяжении трёх долгих часов препод ломал голову над задачкой по электродинамике. Во время этого процесса он всё время что-то нервно бормотал себе под нос, отходил на пару шагов от доски, вновь стремительно подбегал к ней и рассеянно подтирал её то в одном, то в другом месте. Затем снова писал и опять вытирал. Где-то на 30-й минуте даже самые прилежные ученики отчаялись в попытках уследить за лихорадочным ходом его мысли.

Впрочем, сам препод казался вполне счастливым.

Ага! — бойко вскрикивал он, когда на него снисходило очередное озарение и он вновь бросался на приступ тригонометрических уравнений с воодушевлением капера наткнувшегося на вражеское судно. Лишь изредка (когда в него попадал бумажный самолётик или особо крупный мусор, которыми перекидывались друг в друга студенты) он поворачивался, тёр нос, поправлял очки и робко лепетал что-то о правилах приличия и необходимой тишине.

Ну, короче говоря, затея моя провалилась и я улёгся передохнуть.


Звонок. Маршрутка. Мелочь. Лифт. Ключи. Квартира.

Диван. Выдох. Я один.

После сна я иду на работу. Такая-то работа. Здесь ты в течении 12 часов бегаешь по складам и курилкам от бригадира. Когда надоедает — начинаешь работать.

Ты берёшь здоровую кучу коробок обтянутых целлофаном, которая называется «полет» и коробка за коробкой разбираешь его, извлекая на свет те товары, которых недостаёт на товарной полке. И это ахуеть как весело. Нет правда. Кому-то было бы скучно, но я ощущал себя вполне счастливым в такие моменты. Где ещё можно побыть наедине со своими мыслями так (sic!), ТАК долго (почти 12 часов)? Держу пари, примерно столько же сколько и мне платят какому-нибудь школьному учителю истории за его размышления, при том что мне не нужно мучить несчастных детишек прохладными историями о блокаде Порт-Артура или типа того, а это не так уж и мало.

В конце смены направляешь свои уставшие от беготни потёртые кеды домой.

От гипермаркета в котором я работаю до моей квартиры идти пешком минут десять. Овраг - пустырь - извилистый тротуар меж многоэтажек — и ты дома.

Пасмурно. Слякоть. Глядя на мрачные декорации заводского городка, я думаю о ней.

Осознание того, что я больше никогда не увижу ту женщину с которой делил накануне постель угнетало меня. Логика с невозмутимой настороженностью следила за моим состоянием.

Давай разберёмся. — говорила она. — Вчера ты затащил в постель едва знакомую тебе девчонку с одной единственной целью — трахнуть хоть кого-то дабы поднять свою самооценку. Подстёгиваемый похотью и нетрезвым рассудком ты совершил то, что задумал. На следующее утро ВДРУГ, ВНЕЗАПНО ты обнаружил, что засунуть в женщину член недостаточно для того, чтобы она тебя полюбила. И теперь ты несчастен. Я ничего не упустила?

Здравый смысл явно пытался меня скомпрометировать. Мне оставалось только отчитать себя за сопливость. Всё же я ведь не какой-то там слюнтяй, чтобы парится из-за такой ерунды. Мне вообще плевать.


Лифт. Ключи. Квартира.

Отключили воду. Кипячу её в чайнике, моюсь в тридцатилитровом тазу.

Уже собравшись на учёбу, сажусь на кухне с сигаретой, делаю паузу, пытаясь отстранится от происходящего.

Кобейн со смесью презрения и отвращения наблюдает за мной с постера на стене.

На пару секунд я замешкался. Может быть, я что-то делаю не так? Почему он так смотрит на меня?

Я вынул из внутреннего кармана пальто свой жизненный план, размещённый на листке блокнота и стал с ним сверятся. В плане значилось одно единственное слово, размещённое по диагонали листка: «Повзрослей!». Я убедился что действую верно, и успокоился.

Ещё раз задумчиво взглянув на Курта, я все же полез в бар за виски.


Моё жилище — это съёмная однушка на верхнем этаже высокого панельного дома в старом квартале. Вокруг почти нет соседей. В холодильнике только соевый соус и половинка лимона. Но бар... Он всегда в изобилии.

За окнами неторопливо сгущается сумрак. Подоконник дребезжит от грома колонок. Я уже накатил и назойливый запах полевых растений из семейства паслёновых густым сплошным смогом расползается по кухне.

Полька. Полька каждый день. Полька и снова полька.

Если от взросления мне уже не избавиться, то с трезвостью разделаться куда проще. В общем, я опять позвал кучу народа.

Я пытаюсь беседовать с одной девчонкой с нашего курса, не обращая внимания на заглушающий любые звуки рёв музыки, и собираю пазл.

Её зовут Даша. Её беспокоят строгие родители, дороговизна кальяна в местных захудалых барах и то что её новую кофточку, на которую она потратила девять косых, и на которую копила три месяца, уже чем-то успела заляпать и теперь её остаётся только выбросить.

У меня не выходит из головы пазл, решение которого вот уже битую четверть часа не покидает своего тупика. Рыба-меч. Остался только хвост, который я безуспешно пытаюсь обнаружить в картонном конфетти на столе.

Я выражаю ей свои искренние соболезнования и пытаюсь утешить. Пытаюсь успокоить, насколько вообще возможно успокоить женщину, которая безвозвратно утратила важную часть своего гардероба. Напоминаю ей что скоро весна, а значит время для сезонных скидок и что её потеря имеет все шансы в ближайшее время восполнится.

Ситуация с рыбьим хвостом пагубно влияет на моё душевное равновесие. Она это замечает и тоже пытается искать нужные пазлы.

Правда, трудность в том, что большая часть наших с нею усилий концентрируется на сохранении контроля над временем и пространством, и на что-то большее у нас уже попросту не хватает энергии, так что процесс не трогается с мёртвой точки.

В этот момент Миша, сидящий возле раковины с ноутом на коленях, поднимается со своего места и, вышагивая замысловатые зигзаги, направляется к нашему столику.

Он, терпеливо сопя, возится с водником, готовя всё необходимое, но в последний момент, пытаясь опустить бутылку, теряет равновесие и падает вместе с ведром заливая пазл, сигареты и мобильники, лежащие на столе.

Какую-то долю минуты он карабкается, пытаясь подняться, но в результате, вероятно, осознав тщетность своих стараний, просто отключается прямо в луже воды на кухонном паркете.

Аминь.

Даша присоединилась к играющим в крокодила в соседней комнате Андрюхе с его девушкой и её подругой, а я плавно переместился на диван в гостиной и включил телевизор.

Спустя пару минут Даша возвращается и, сделав несколько шагов, замирает в центре зала в нерешительности. Потом всё же садится ко мне на диван и спрашивает подняв бровки:

Чего ты хочешь?

Я задумался.

Само того не ведая, это милое создание задало мне один из немногих вопросов не дающих мне покоя, вопрос на который я не в состоянии дать ответ.

Не знаю. — сдаюсь я. — Я не знаю. Всё это... Я думал... Всё должно быть немного иначе. Всё должно быть по другому.

О чём ты говоришь?

Я ловлю на себе её очаровательный гипнотический взгляд, словно взгляд Кая из сказки про снежную королеву, взгляд нивелирующий любые сомнения в толковании происходящего и обессилено улыбаюсь.

Забей. Я уже и сам не понимаю, что я несу.

Она ложится рядом со мной, и я обнимаю её.

Так этот вечер и должен закончиться. Так он и закончится.


Я проснулся, закурил и выглянул на балкон. Очередное пасмурное дождливое утро. Хмурые, измученные тяжкой жизнью люди провожают друг друга злобными взглядами. Когда-то все они жили надеждами и мечтами, умели смеяться, петь, плакать, любить. Теперь же они наконец повзрослели. Их больше не обмануть глупой слюнявой лирикой, ведь нужно смотреть правде в глаза.

У тебя красный диплом, но ты идёшь работать на завод. Ты любишь кого-то, но женишься на той, что под рукой.

Или на той, что случайно залетела от тебя. И теперь уже не важно, что твоя жена тебя ненавидит, и что каждая минута с ней — невыносимое испытание, теперь ты обязан, потому что не можешь бросить ребёнка. Ты уже не вырвешься из бедности, не построишь карьеры, не станешь счастливым. Тебе остаётся лишь надеяться, что твой ребёнок, что этот крохотный несчастный человечек не повторит твоих ошибок и сделает всё как надо.

И после того как ты окончив 12-часовую смену отправляешься в полуторачасовую поездку на электричке в пригород, в котором ты живёшь, тебе хочется только напиться и забыть о том ужасе, который тебе приходиться называть своей жизнью.

Только выпадающие по утрам на подоконник металлические осадки напоминают людям о том, что где-то этой сырой промозглой ночью трудился человек, что когда-то тоже был весёлым, счастливым ребёнком, который выбегал по утрам из дома, шлёпал босыми ногами по влажной траве прямиком в сад, чтобы просто полюбоваться рассветом. Человек, которого от смерти теперь отделяют лишь долгие годы изнуряющей работы в серых тесных застенках завода, казематы пьяных склок и мелких зарплат, темницы дешёвого быта и взаимной ненависти.


Однообразие и безысходность возведённые в абсолют. Примерно это испытывает человек утративший всякую надежду, всякую веру в будущее. Примерно это испытывал и я.

Я не мог перестать думать о девушке, которая наверняка уже забыла о моём существовании. Я не мог смириться с тем, что единственной причиной моих страданий стала пьяная похоть. Мысли и чувства вступили в грубый, бесчеловечный конфликт. Мне стало казаться, что ещё немного и я тронусь умом.

Тронусь умом.

Сначала ты просыпаешься и подушка пахнет её духами. Она снова снилась тебе. Спросонок ты обнимаешь девушку лежащую рядом, тебе кажется что это «она». Ты заглядываешь ей в лицо и не можешь поверить своим глазам — тебе в очередной раз всё приснилось. «Её» рядом нет и уже никогда не будет.

Потом среди тысяч людей на улице тебе всё время мерещиться она. Клише, которое ни хуя не кажется тебе ни милым, ни смешным когда происходит на самом деле. Ведь ты помнишь все её джинсы, кофточки, заколки, браслеты, помнишь волосы, глаза, нос и губы. И вот она уже не один человек, она — каждая третья девушка, которая проходит мимо тебя на улице, в магазине, в аптеке, проезжает мимо тебя на автобусе или машине.

Затем неожиданно для себя ты выясняешь, что стал импотентом. Ответ на вопрос: «Ну ведь всё ради секса, не так ли?» становится немного иным.

С ужасом для себя ты осознаёшь, что тебе просто хочется быть с ней, хочется просто обнять её, просто держать её за руку, просто слушать её голос, просто дышать с ней одним воздухом.

Ты стараешься всё время быть в толпе, в компании, в центре внимания. Всё время стараешься заглушить тишину. Всё что угодно, лишь бы не остаться наедине со своими мыслями.

И вот в какой-то момент тебе кажется, что у тебя получилось. Что ты исцелился. Что всё не так уж и плохо.

Но наступает день, когда после очередной пьянки тебе всё же приходиться возвращаться одному в своё жилище.

И вот тут ты заходишь в пустую квартиру и слышишь эту звенящую пустоту.

Ты ощущаешь, как скользкое чувство страха и отчаяния заполняют тебя.

Вне себя от злости ты крепко запираешь все двери и окна, выключаешь телефон и не выходишь из дома даже в магазин, пытаясь забыть кто ты и что с тобой произошло.

И это так смешно, ведь чувства твои не вызывают сострадания даже у тебя самого. Тебе уже никогда не отделаться от этого, но самое паршивое — ты сам виноват во всём что случилось.

Ты забиваешь косяк и сидишь на балконе с томиком старых стихов. Ты должен собраться, привести себя в порядок и идти дальше. Слёзы сыпятся из твоих глаз, ты глядишь в уходящий закат и всё кажется тебе таким нереальным. Таким нереальным! Это солнце, эти деревья, эти птицы, это летнее тепло, этот запах сухих зеленых листьев и высохшей пыли. Люди внизу над чем-то смеются, чем-то занимаются, о чём-то волнуются. Хотя бы они сейчас живы, так уж ли это мало.

Ты подходишь к балконной ограде и смотришь вниз.

Бизнес-тренинги и секс-шопы, кафе, ночные клубы, голубые коктейли, по вкусу напоминающие Fairy, цветы, конфеты, твоя пьяная подруга и ваши свидания на закате.

Ты смотришь вниз и оттуда всё кажется тебе таким маленьким и простым. Крохотные дома, крохотные машинки, крохотные люди, крохотный ты.

Она говорит, что земля плывёт под её ногами, когда она с тобой. Говорит, что любит тебя. Говорит, что любит по-настоящему. Она такая милая и чуткая. Но почему-то снова трогает тебя за член.

Ты перебрасываешь одну ногу поверх сваренных арматур ограды.

Да ты не расстраивайся. — говорит она, этим недвусмысленным жестом. — У каждого есть свой ценник. Вот и твой нашёлся.

Ты перебрасываешь вторую ногу и встаёшь на карниз. Люди внизу уже не смеются, не волнуются и не торопятся. Они просто замирают, безмолвно повиснув в разряженной атмосфере.

Крохотные дома, крохотные машинки, крохотные люди, крохотный ты. Всё это понарошку. Не по-настоящему.

Всё это просто странный и страшный сон. И я знаю, как его закончить.

Автор: Charly Brown / Дата: 11.08.2017

Помешательство

Мягкий июньский рассвет меланхолично разливался по улицам одного из старых европейских городов. В это раннее время даже в центре этого большого промышленного города тихо и малолюдно.

Страховой агент Стенли Паркер согласно старой воскресной традиции направлялся в общественный парк — прогуляться и, быть может, встретиться со своим давним приятелем — бездомным по имени Грег, которого можно было почти всегда здесь отыскать, если, конечно, ему не сокрушали ребра в ближайшем полицейском участке.

Улица за улицей, поворот за поворотом. Вокруг нет ни кустов, ни деревьев, ни животных (кроме тех что их едва продравшие глаза хозяева, надев на них шлейки, поводки и намордники ведут справлять малую и большую нужду). Небоскрёбы, светофоры, зебры и дорожные знаки — словом, только строгие геометрические фигуры созданные людьми.

И каждая деталь окружающего пространства строго утилитарна, имеет свою чётко обозначенную границами функцию, своё назначение. Обязана быть эксплуатируемой. Небоскрёбы — чтобы наделять людей кровом или обустраивать офисы; светофоры, зебры и дорожные знаки — чтобы регулировать дорожное движение; степлер на столе офисного работника в банковском здании напротив — чтобы скреплять квартальные отчёты; столовый нож во фруктовой корзине на подоконнике одной из жилых квартир девятнадцатого этажа — чтобы разделывать фрукты.

Бесполезные вещи здесь отсутствуют в принципе.

Если же какая-то вещь обладала неким полезным свойством, а позже его по какой-либо причине утратила — от неё избавляются. Отвозят на свалку, а там утилизируют. Если же вещи проявляют признаки неисправности, работают против своей инструкции и чётко данного предписания, то их отправляют в ремонт и на доработку. Зачем вам держать телевизор, который, скажем, вместо трансляции футбольного матча повествует о сношениях снэрских хохлатых пингвинов, переключившись на какой-нибудь Animal Planet, если есть сотни, тысячи, миллионы точно таких же телевизоров, которые будут выполнять необходимую функцию ничем не хуже этого? Это ведь так... Глупо.

Впрочем, и людей на этой закатанной в бетон земле не обошла стороной угрюмая участь необходимости быть полезными. Люди «отслужившие своё» и «утратившие по какой-либо причине своё полезное свойство» работать и зарабатывать отправляются в спец пансионы, а если не повезёт, то и вовсе доживать свой век в тесных стенках своих душных ипотечных квартирок цокольных этажей, тех самых небоскрёбов в офисах и кабинетах которых они когда-то составляли бухгалтерские отчёты.

Люди «проявляющие признаки неисправности, работающие против своей инструкции и чётко данного предписания» распределяются по психиатрическим клиникам и изоляторам («в ремонт» и «на доработку»).

Если вы состарились — обратитесь к компании-дистрибьютору. Возможно, вас заменят по гарантийному талону.

Миновав ворота парка, Стен замедлил шаг и стал внимательно осматривать близлежащие скамейки. Грег должен быть где-то здесь.

Для своих двадцати семи лет Стен жил далеко не в самом скромном достатке, хотя и не построил успешной карьеры. Работа страховым агентом, конечно же, не представлялась ему особенно интересной, но пока она оставалась неплохо оплачиваемым интеллектуальным трудом Стен не мог от неё отказаться.

Тем не менее успех в страховом бизнесе, как и в любом другом, во многом зависел от искренности, щедрости, бескорыстности и других благодетелей работника.

И здесь у Стена возникли проблемы. Только начал он набирать обороты, с головой погружаясь в строительство карьеры, как над этой самой головой вдруг начал образовываться светящийся белоснежный нимб, излучающий слепящее сияние. Все эти полезные моральные качества, на которые он так подналёг, увлёкшись работой, вероятно, создали в его организме некий опасный радиационный фон.

Кроме того. Когда Стен просыпался посреди ночи сбегать по маленькому, нимб, светящийся над его головой, озарял всю квартиру цветами дискотеки и, отражаясь в зеркалах, напрочь отбивал желание продолжать сон.

И так как жизнь в доме без зеркальных поверхностей, со временем, перестала представляться Стену уютной, ему пришлось отказаться от, сулящей успех, карьеры и взамен смириться с необходимостью ежедневного выполнения бессчётных тонн скучной и рутинной бумажной работы.

Его беспросветное отчаяние компенсировалось материальным положением, которое многое ему позволяло и, казалось, вовсе сглаживало ежедневную восьмичасовую потребность перекладывать бумаги из одной стопки в другую.

Его судьба делалось оттого забавней, что, несмотря на наличие всех средне классовых атрибутов преуспеяния, Стен все ещё высматривал Грега в парковом горизонте и его поведение непросто было бы понять, но...


Внутри него жила гниль.

Danse macabre в его груди.

Туго стягивая лёгкие, она мешала свободно дышать.

В её безумном пожаре сгорало всё: любовь, вера, надежда, человечность и сострадание, отчаяние и раскаяние — любые чувства, которые испытывал каждый нормальный человек.

Стен временами пытался погасить его алкоголем, веществами, шумной компанией, но каждое утро тот разгорался ещё сильнее, причиняя невыносимую боль.

Доведённый до отчаяния, он стал посещать психотерапевта.


Являясь асом своего дела, тот в первую же встречу выдал Стену массу разного рода советов и наставлений. Стен внимал им и согласно качал головой, как бы аккомпанируя кивкам врачевателя, и по окончании каждого из этих сеансов решительно приводил в жизнь каждую из этих многочисленных рекомендаций.

Увы, как бы Стен ни старался, все эти научные хитрости лишь усугубляли положение и без того поганых дел.

Но общение с психологом странным образом повлияло на Стена.

Серость, депрессия и апатия постепенно испарялись из его жизни от мыслей о том, что дело сдвинулось с мёртвой точки, и его проблемой кто-то занимается.

Из раза в раз психолог отправлял Стена домой с каким-нибудь ментальным лекарством и каждый раз в ответ получал жалобы о том, что лекарства не возымели целебного действия.

По мере того как Стену становилось всё лучше, психологу становилось всё хуже. Бедняга абсолютно потерял аппетит, стал мучатся бессонницей и стремительно терять вес. Он принёс на работу плюшевые игрушки любимой дочери, стал пить кофе галлон за галлоном и ссориться с женой. День за днём в его взгляде всё отчётливее читалось недовольство человека уличённого в несостоятельности.

Однако, сам Стен едва ли был намерен кого-либо в чём-либо уличать. Он полагал, что раз ему становилось лучше, то значит и лечение проходит по заранее задуманной схеме. Сам того не понимая, он бросал тень на безупречную репутацию этого блестящего мыслителя.

Всё же не желая отпускать без лечения состоятельного клиента, доктор стал вспоминать студенческие годы и освежать в памяти когда-то уже изученные труды. Светила стал предлагать Стену всё более сложные и изощрённые методы лечения.

Тем временем, Стен каждый раз с нетерпением ждал очередного сеанса. Минуя охрану и поднимаясь в лифте на этаж, где располагался офис целителя душ человеческих, Стен просто светился от счастья. Его лицо излучало такую любовь и умиротворение, какую можно видеть разве что у мамаши, наблюдающей за своим чадом. Каждый раз, врываясь в кабинет психолога и бодро стягивая с себя верхнюю одежду, он утопал в его удобном кожаном кресле и с упоением жаловался тому на тщетность лечения.

Абсолютно измученный и истощённый врач с погасшим взглядом и кругами под глазами давал Стену всё новые и новые советы. Дымящаяся сигарета в уголке его рта, казалось, вот-вот переломится и выпадет от раздражённого натиска его челюстей.

Во время одного из сеансов терапевт перестал вообще что-либо говорить.

Он молча слушал Стена и лишь дежурно кивал головой.

По окончании очередного оплаченного часа, доктор изрёк:

Ну что ж, Стен, полагаю, наше время закончилось. Обязательно продолжайте придерживаться обозначенного курса и приходите во вторник.

Распрощавшись со Стеном и заперев за ним дверь на замок, доктор влез на подоконник, открыл окно и шагнул так смело, будто перепутал выход в приёмную с оконным проёмом.

За первым несчастным случаем, в котором косвенно оказался замешан Стен последовал второй. А за ним третий, четвертый, пятый…

Вскрытия вен, повешения, отравления снотворными, несчастные случаи с электроаппаратурой в ванной следовали один за другим.

И ведь Стен ничего не мог с этим поделать.

Ему было искренне жаль каждого из них. Как и во всех других отношениях с людьми, Стен лишь катализировал до того вяло текущие процессы, ни чуть не меняя общий ход событий.

А проблема Стена, тем временем, всё так же оставалась нерешённой.

Каждый раз после очередных похорон он приходил домой полный грусти, разочарования и дешёвого спирта, вычёркивая дрожащей рукой из телефонного справочника имя очередного печально закончившего мозгоправа.

Нет! Нет! Нет! Не может этого быть! — с истеричным надрывом вопил Стен, утирая горькие слёзы. — Опять это случилось!

Он давал себе слово не распускать сопли и, умывая лицо, набирал номер, указанный в очередном цветастом объявлении, со словами:

Ладно. Мне нужно ещё немного холотропного дыхания.


Когда число жертв перевалило за десяток, в городе за ним закрепилась дурная слава, и даже самые нищие и низкооплачиваемые терапевты наотрез отказывались иметь с ним дело, какие бы астрономические суммы тот не обозначал.

На него вновь стало накатывать уныние.

Всем своим существом он чувствовал как дождливое свинцовое небо давит ему на темя, подгоняя его в алкомаркет.

Однако, после продолжительного курса психологии Стен всё же понял что ему нужно — слушатель, с которым можно расстаться рассчитавшись монетой.

Руководствуясь этим свежеусвоенным правилом, он нашёл для себя новое увлечение — каждые выходные он снимал проститутку. Приводя этих женщин домой, он усаживал их на своей кухне, угощал виски и говорил с ними.

Он напивался вместе с ними и раздражающе громко читал им свои глупые бездарные стишки. Они кокетливо хихикали и удивлялись тому, как чудно и нелепо этот человек тратит свою жизнь и свои средства.


Грег, Грег, Грег… Лукавил ли Стен, называя этого человека своим другом?

Этого мы, пожалуй, не знаем, но он точно испытывал к нему нечто большее, чем обыкновенная благодарность.

Отчаявшись найти Грега, Стен уже направился к выходу, когда знакомый голос окликнул его:

Здравствуй, Стенли!

Стен обернулся. Это был Грег, но его лицо… представляло собой жуткое кашеобразное месиво. Нос сломан, бровь рассечена, часть лица заняла огромная гематома. Добрая половина зубов выбита.

Поймав растерянный взгляд Стена, Грег улыбнулся и махнул рукой:

А. Дети. Ерунда.

Стен угостил его сигаретой, закурил сам и уселся рядом с ним на спинке скамейки.

Грег ночевал в вагончике брошенного на железнодорожном пути состава. Подвыпившие подростки. Пинки. Летящий в лицо щебень.

Дождавшись окончания процессии, Грег стал пробираться к реке, перемежая проклятия приглушённым хрипом.

Позже, под мостом, когда Грег смывал с лица уже спёкшуюся кровь, он размышлял о случившемся. Нежный малиновый рассвет навивал на его душу любовь и смирение.

Окончив умывания, он сел на траву и стал любоваться солнцем.

Грег медленно расплылся в тёплой улыбке. Всё: голод, холод, нищета, издевательства ребятни, побои в полицейских участках — всё исчезло. И ничего из этого сейчас уже не имеет значения. Есть только беззвучный многомиллионный город, луг на берегу реки и этот безумно красивый восход.


Жизнь предоставляет нам замечательные контрасты. Когда ты, поправляя вываливающееся из штанов брюхо, жалуешься в ресторане на плохо прожаренный шницель — ты чувствуешь себя таким несчастным.

Ты закатываешь официанту скандал, кричишь что ты, мол, не для того платишь деньги чтобы над тобой так жестоко издевались. Ты вопишь что повар, так погано прожаривший твое мясо, — позор рода человеческого, и грозишься что если его сейчас же не уволят, то ты лопнешь от возмущения.

Когда, спустя минуту, бородатые люди в лыжных масках с криками «Аллах Акбер!» разряжают в тебя обойму Калашникова — ты думаешь о том, что минуту назад твоя жизнь была не так уж и плоха. Ты пытаешься заправить свои выпущенные кишки обратно внутрь, уползая за барную стойку, и недожаренный шницель теперь кажется тебе не такой уж серьёзной трагедией.


Так и проходила жизнь Стена. Шесть дней в неделю он чувствовал себя сдавленным, запертым в отрезке между рождением и смертью. Несокрушимый гидравлический пресс быта сжимал его с четырёх сторон, ломая кости и выдавливая внутренние органы.

А на седьмой день Стен шёл к этому безнадёжно жизнелюбивому бездомному и ему становилось... Да просто становилось легче.

Потом Грег исчез.

Его не было видно ни в парке, ни под мостом, ни в близлежащих барах.

Его не было месяц, два, три.

Наконец, во время очередной прогулки по парку один из нищей братии, сидящий на скамейке спросил у него:

Грега ищешь?

Стен кивнул.

В этот момент Стен узнал, что пару месяцев назад в парке была изнасилована и убита какая-то девчонка, возвращавшаяся домой поздно вечером. Полиция тут же устроила «ревизию» всех бродяг в этом округе, и среди допрашиваемых оказался его приятель Грег. В течение трёх суток его кандидатура на роль преступника плотно разрабатывалась, но Грег так и не дал показаний. Наконец, он просто выскочил в окно во время очередного дознания. Четвёртый этаж. Перелом шеи.

Неудивительно что Грег оказался в числе подозреваемых, ведь число подозреваемых составляла половина из тех бездомных, что ошивались в округе этого парка.

Кроме того, как ни странно, избиение бродяг не привело следствие к раскрытию этого ужасного преступления, и, некоторое время спустя, подлинный преступник сам явился в полицию и признался в содеянном.

Стен поблагодарил бродягу и продолжил прогулку.

«Прецедент», как говорят юристы. — мысленно утешал себя он. — Раз преступник всё-таки за решёткой, в следующий раз нужно будет сразу начать с бездомных.


Стен лениво шагает по мостовой и всматривается в лица прохожих. В его сердце закрадывается до ужаса глупое ощущение, будто каждый из них значит чуть больше, чем висящая на них одежда. Их часы. Их украшения. Их дома, машины, банковские счета. Гнусная, мутящая рассудок провокация.

Ты знаешь это. Знаешь сам. — вразумляет его внутренний голос. — Знаешь, что всем ты уже надоел и опостылел. Вся твоя жизнь не длиннее математической формулы:

Любимая музыка + любимые фильмы + любимые телешоу + любимые книги + любимые игры + любимые цитаты = ты. Вот и весь твой охуенно богатый внутренний мир.

И не важно что ты думаешь или чувствуешь, важно то сколько можно выручить за твою шкуру.

Короче о себе, сечёшь?

Поближе к развязке, улавливаешь?

Ты и так занимаешь слишком много места на этой планете.

Или, может быть, я не прав?


Стен проходит в торговый павильон на углу Гровенор-сквер и Саус-Одли-стрит.

Люди снуют между прилавками, топчутся у примерочных и с щенячьим восторгом любуются новыми облачениями в гигантских вездесущих зеркалах. Музыка звучит из натыканных повсюду колонок. Люди улыбаются, смеются, фотографируются, визжат от восторга, предвкушая счастье, которое обязательно придёт к ним вместе с покупкой очередного зонтика, маечки или беретки.

Привет, Новая Эра. Мы так долго ждали тебя.

Стен достаёт зажигалку и «прикуривает» ряды одежды, висящей на плечиках. Он неторопливо шагает, и один за другим вспыхивают все эти модные наряды. Платья от Versace. Платки от Christian Dior. Сапоги от Chanel. Шарфы от Gucci. Рубашки от Prada. Джинсы от Giorgio Armani. Прекрасное всегда так беззащитно перед такими ублюдками как Стен. И сегодня он этим воспользуется.

Погас свет. Завизжала тревога. Люди кричат и бегут. Бегут и скапливаются возле эскалаторов и лестниц. Толпятся и пихаются у входной вращающейся двери. Пихаются и сплетаются в клубки на холодном кафеле у входа. Сплетаются и неторопливо перемалываются вращающейся дверью.

Огонь принимается за паркет и навесные потолки. Перекидывается на соседние ряды и на те, что напротив.

В этот момент из раздевалки выбегает грузный мужчина лет сорока с залысинами. Без штанов. Видимо, он примерял одежду, когда непогода застала его врасплох. Он ветром пронёсся мимо Стена.

Стен узнал его. Этот господин был штатным лектором в одной из конторок, что расклеивают свои объявления в подъездах, подземных переходах, на фонарных столбах и остановках со словами: «ПОМОЩЬ АЛКОГОЛИКАМ, НАРКОМАНАМ И ЛЮДЯМ, ПОПАВШИМ В ТЯЖЁЛУЮ ЖИЗНЕННУЮ СИТУАЦИЮ!!! У ТЕБЯ ПРОБЛЕМЫ? СРОЧНО ЗВОНИ НАМ И МЫ ПОМОЖЕМ ТЕБЕ!!!».

Он говорил, что нельзя видеть в жизни один негатив. Он говорил, что стакан наполовину пуст и наполовину полон.

Ещё он говорил, что мы должны со стойкостью и смирением переносить те испытания, что нам преподносит Господь.

Вопя и размахивая руками, он продирался к выходу, наступая на упавших детей и расталкивая их беспокойных мамаш.

Стен сплюнул. Реклама плохой не бывает.

Он вышел на лестницу, сел на ступеньки, облокотившись о перила, и закурил. Густой серый дым заползает в щель между дверью в павильон и лестничным бетоном. Стен затянулся сигаретой, запрокинул голову и закрыл глаза.

Автор: Charly Brown / Дата: 04.08.2017

Лемминги

2:31. 50 миль в час. Макс вовсе перестал следить за дорогой, руки сложил на коленях, лишь изредка поправляя руль так, чтобы машина не пересекла сплошную и не свалилась в кювет. Ногой жал только на газ. С неподражаемым спокойствием и умиротворением, так будто бы этот диалог застал нас где-то в Сливовой Долине, Макс повернулся ко мне и уточнил.

Ещё не передумал?

Что можно было ему ответить? Когда летишь по встречной полосе на такой скорости бывает трудно сосредоточиться на какой-то одной мысли.

Как думаешь нас опознают? — слова я произносил так чтобы интонацией не выдать своего беспокойства.

Макс водил новенькую Audi, и несмотря на высокую скорость в салоне было так тихо, что я слышал бешеный ритм собственного сердца.

Мы ведь не пристёгнуты. А значит скорее всего просто вылетим в лобовое стекло. — успокоил меня он. — Во время автокатастроф, если пассажир пристёгнут, зачастую он просто теряет сознание от удара и сгорает заживо. И это не самое страшное. — видимо, всё же прочтя в моем взгляде нотки играющего страха, и, судя по всему, наслаждаясь производимым эффектом, Макс с нескрываемым самодовольством поднял указательный палец. — Обгоревший труп гораздо труднее опознать, а потому твоё мертвое тело вполне может стать украшением какого-нибудь медицинского учреждения. Представь только: до аварии он был финансовым директором крупной сырьевой корпорации, важным государственным чиновником или просто голливудским актером сводившим с ума всех тринадцатилетних школьниц. Но после смерти его опустят в прозрачную стеклянную тару наполненную формальдегидом и будут водить студенческие экскурсии — полюбоваться его сморщившимся обгоревшим трупом. Вот умора. — Макс широко улыбнулся.

Да, пожалуй. — вяло отреагировал я.

4:17. 80 миль в час. Пальцы, которыми я зачем-то накрепко вцепился в кожаную обивку кресла начали белеть. Шум барабанящего по стеклам дождя временами перемежался скрипом дворников, строгая периодичность которого будто отсчитывала время до столкновения. На улице ночь и хотя мы едем уже минут пять на достаточно высокой скорости по встречной полосе, своего «счастливого водителя» мы так ещё и не встретили.


За пол часа до вышеописанных событий я как обычно валялся на диване с книжкой потягивая свой Southern Sour. Звонок в дверь. Шлёпая до входной двери, я попутно смотрю на часы и, щёлкая дверным замком, уже знаю кого я могу увидеть за дверью в такое время. Так и есть — Макс, в фривольной позе облокотившийся на дверной косяк. Лицо его выражало такую печаль и усталость, что если бы мне нужно было выбрать фотографию для его надгробной плиты я обязательно попросил бы его замереть пока я сбегаю за фотоаппаратом.

Не спишь? — устало ухмыльнулся он. Зрачки у него сужены, моргает так медленно будто это доставляет ему невыносимую боль. Ясно: опять наглотался таблеток.

Если бы жизнь нуждалась в рекламе, Макс был бы самым дрянным ее агитатором. И я уже привык к этому. Но сегодня его взгляд был каким-то особенно пустым и безжизненным. Жутковатое чувство, будто бы разговариваешь с мертвецом.

Не сплю. — не стал утруждать себя пространным приветствием я.

Для нормальных людей подобная лаконичность обычно служит выражением антипатии к собеседнику, свидетельством нежелания общаться. Для меня же такое поведение было скорее стилем жизни. Оно было следствием жгучей к ней ненависти, неудовлетворённости ею. Что самое отвратительное, любой психически здоровый человек взглянув на мою жизнь вряд ли нашёл бы поводы для такой ненависти. «Руки, ноги целы? Хорошо. Родные и близкие живы, здоровы? Ещё лучше! Есть машина, дом, любимая работа, успех в личной жизни? Вообще замечательно! Так чего же тебе ещё нужно?!».

Человеколюбие никогда не числилось в списке моих благодетелей и все же общение с людьми как-то развеивало эту тоску. Но и оно уже давно меня не вдохновляло, а потому общение даже с самым интересным в мире собеседником не возбудило бы во чрезмерной любезности.

Ты хочешь умереть? — с места в карьер спросил Макс.

Я отшатнулся, разлил коктейль споткнувшись о вешалку и грохнулся с ней в обнимку на пол. Я знал Макса с детства. Мы вместе учились в школе, затем в институте, а позже стали вместе проводить время в шумных пятничных барах и дымных квартирных попойках. За те без малого тридцать лет, что я его знал с абсолютной точностью о нём я мог сказать лишь одно — никогда не знаешь что взбредёт ему в голову. Его поступки часто выходили за грани того что можно было объяснить логикой и здравым смыслом. Не то что бы меня так уж пугала столь близкая перспектива смерти, но и оказаться приконченным собственным же другом детства... Я находил это несколько унизительным и, пожалуй, немного нелепым.

Макс лениво наблюдал за тем как я судорожно пытаюсь выпутаться из кучи всяких пальто, курток, кофт, головных уборов, зонтиков и накидок.

Дружище, ты же не думаешь что я пришёл к тебе с револьвером? — Зевая отреагировал он. — Каждому своему подопечному Бог даровал право выбора, стало быть и у тебя оно есть.

Отчаявшись бороться с нажитым мной текстилем и осознав что угроза миновала, я взял передышку.

Макс прошёл в холл, закрыв за собой дверь, ловким движением выудил из кармана сигареты, закурил и продолжил:

В средние века у инквизиции был один любопытный метод проверить виновность подозреваемого — «испытание водой». Испытание заключалось в том, что человека связывали по рукам и ногам и бросали в воду. Выплывет — значит виновен и будет приговорён к смертной казни. Смертельный исход же служил доказательством невиновности подсудимого, несмотря на то что свой билет на небеса тот уже получил.

Не понимаю к чему ты клонишь. — хмуро откликнулся я, когда наконец расправился со своими пожитками и принял вертикальное положение. Разговор снова начал обретать угрожающюю форму и я уже мысленно стал перебирать поводы которые я мог бы дать Максу чтобы ему захотелось связать меня и бросить в воду.

Сейчас ночь и окружная дорога почти пуста. Всё что нам нужно — это только выбрать участок дороги, где поменьше постов, засечь таймер и... Теперь понимаешь?

Я долго с недоумением смотрел на Макса. Беспокойство о своей безопасности сменилось попытками разобрать смысл его слов. Какие дороги, какие посты, какие таймеры?

Понимаю, ты чокнулся.

Макса, кажется, расстроила такая резкость и он понуро уселся на стоявшую у входа тумбочку.

Он стал внимательно рассматривать меня исподлобья, выпуская густые клубы свинцово-серого дыма. Градус неадекватности происходящего неумолимо рос. С минуту помолчав он прищурил один глаз и спросил

Когда ты в последний раз был в церкви?

Ма-а-а-кс... — завыл я. Таблетками дело явно не обошлось и Макс чувствовал себя замечательно. Я же никак не попадал на его волну и этот разговор не доставлял мне особого удовольствия — Ты смотрел на часы?

Когда постился, молился? Праздновал рождество? Служил мессу? — Макс прислонился спиной к стене, вытянул ноги, запрокинул голову и разглядывая узоры на потолке продолжил. — Жил был один мальчик. Когда он перерос Санта Клауса и Зубную Фею ему захотелось чего-то большего. Ему захотелось бога. Но после того как он открыл для себя учебник по биологии за девятый класс Бог потерял для него всякую романтическую привлекательность. И мальчик стал хныкать о лжи и предательстве. Стал требовать, не давая взамен. А ты вообще хоть на что-то готов ради Него? — он бросил на меня выразительный взгляд. — Испытание водой — это не просто очередной изуверский метод казни. Как человек лежащий на дне реки со связанными конечностями под пятидесятифутовым слоем воды может выжить? Да никак. Его может спасти только чудо.

Что всё это значит? — сквозь пелену его наркотрипа пробивались обрывки сознания, но я всё еще не до конца понимал к чему он клонит.

Мы возьмем мою машину, выберемся на окружную трассу, выберем участок дороги, где меньше вероятность встретить блюстителей закона и вырулим на встречную полосу. Нужно ограничить время, скажем минут десять, и засечь таймер. Шансы на выживание в таких условиях близки к нулю. Но Он не должен нас убить, понимаешь?

Ты решил сыграть с Ним в русскую рулетку?

Именно. Здесь есть лишь два варианта дальнейшего развития событий. Первый — мы выживем и это докажет существование Его воли. Это модернизированное «испытание водой». Конечно, стоило бы проконсультироваться с папой касательно адекватности такой модернизации, но на это нет времени. Наше выживание будет не только обвинительным для нас приговором, но и свидетельством о Нём. Чудо! Это то что мне нужно.

А второй вариант?

Ну... Он куда прозаичнее. До того как время выйдет мы расколошматимся о первую же встречную машину. Мы ничего не докажем. Мы просто погибнем, но... — Макс театрально вздохнул — Раз Его нет, то и дальнейшая жизнь смысла не имеет. В любом случае мы ничего не теряем.

Я задумался. Мысленный образ Костлявой материализовался у меня в прихожей. Вид у неё вполне каноничный: тело облечено в чёрную мантию, на голове капюшон из под которого не видно лица, выступающие из под мантии ступни и кисти рук сверкают белоснежными костяшками. Она уселась Максу на колени и нежно обняв его за шею изрекла приторным старушечьим шепотом:

Какая в сущности разница? Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра. Как там у вас? «Все дороги ведут...» Э... Ха-ха, в Рим, ну конечно же в Рим.

Я пожал плечами. Почему бы и нет. В конце концов, это гораздо веселее, чем умирать в собственной постели от какой-нибудь старческой болезни, отмахиваясь из последних сил от назойливо жалеющих тебя родственников.

Я надел пальто и запер дверь, так будто боялся простудиться или стать жертвой ограбления.

Когда за нами закрылись двери лифта в голове бегущей строкой повторялось лишь одно слово: безразличие, безразличие, безразличие... Безразличие ко всему: к своему имуществу, своему общественному статусу, своему здоровью, своей судьбе, к своему прошлому, будущему и настоящему. Вопроса «зачем я это делаю» не было даже на горизонте. Зато вопрос «почему бы мне этого не сделать» появлялся в голове снова и снова, но ответа не находил.

Тесные стены скрипучего лифта назойливо напоминали о неизбежном будущем. Кем бы ты ни был при жизни, чем бы ты ни занимался рано или поздно, так или иначе... обдолбанный друг детства прокатит тебя по встречной полосе.

Мы выходим из подъезда и садимся в машину.


6:53. 90 миль в час. Мокрый скользкий асфальт. Трезвый, но убитый водитель. Темнота. В голове вспышками проносятся воспоминания. Вот мама готовит яблочный пирог на мой день рождения. Вот я ищу яйца спрятанные пасхальным кроликом. Вот украшаю рождественскую ёлку. Вот получаю диплом. Вот делаю жене предложение.

На меня нахлынули запоздавшие мысли о смысле и так как из этой машины Максу никуда не деться, он стал жертвой моего сентиментального настроения:

Макс, как так получилось? Неужели всё... просто так?

В этот момент откуда-то сзади послышался громкий хлопок.

Бах! Я вздрогнул и обернулся. На заднем сидении Смерть открыла упаковку с попкорном.

Не знаю. — Макс сразу же понял о чём речь. — Ты появился потому что твой отец регулярно оставлял своё семя в чреве твоей матери, в то время когда у той была овуляция. Ты всё ещё ищешь здесь какой-то смысл? Напрасно. Смирись.

Вообще-то... — возразил было я, но Макс мигом поймал в моём тоне возмущение и тут же перебил:

Ой, прости, я конечно же, почти наверняка задел в тебе какие-то нежные чувства. Понимаешь, дело ведь не в тебе. Никто не спрашивал твоего мнения о жизни, перед тем как тебя зачать. Кроме того что в качестве одного из многих миллиардов сперматозоидов в отцовском семеннике ты был не в лучшей форме для бесед о мировоззрении, никто бы и не стал спрашивать твоего мнения.

8:17. Макс продолжает:

Люди заводят детей не для самих детей, а чтобы удовлетворить свои нужды и потребности. Они заводят абстрактных детей, твоим родителям наплевать на твою индивидуальность. Из тебя мог бы вырасти совершенно другой человек, с другим характером, привычками, складом ума и это бы их устроило. Грубо говоря, тобой просто попользовались как продуктом в шуршащей целлофановой обёртке из супермаркета.

Нет! Нет! — отчаянно отмахивался я. — Ты сумасшедший!

9:02. Чем дальше заходил наш разговор, тем увлечённее Смерть на заднем сидении хрустела попкорном, а Макс продолжал:

Разведение — слово больше подходящие для скота, не так ли? Но задумайся, если ты не имел права отказаться от этой затейливой идеи появления на Свет Божий, то велика ли между вами разница? Сам факт твоего сознательного существования — результат насилия над тобой в самом начале твоего пути. В каком-то смысле, ты сам — плод извращённого садизма твоих родителей. Свои проблемы твои родители успешно решили за твой счёт, настало время тебе решать свои. Каждый из нас — просто случайность, с какой стороны не посмотри. Случайно приходишь — случайно уходишь. Так что смысла задумываться и сожалеть нету, просто забей!

После слов Макса на меня нахлынула апатия. Я разжал пальцы, откинулся в кресле и устроился поудобнее. Макс одобрительно улыбнулся.

«Не задумываться и не сожалеть». — язвительно передразнивал я. — Может быть научишь?

Я старался не думать о том что в любой момент может появиться машина, которая превратит нас в лепёшку или нашу машину дёрнет и она врежется в фонарный столб, но чувствовал как меня заполняет нервозность и напряжение.

Чего ты хочешь? — неожиданно спросил Макс.

Свободы — также неожиданно для самого себя ответил я. — Я больше не могу дышать всей этой мерзостью, я хочу хотя бы вздохнуть спокойно. Мне нужно хоть что-то что ещё не пропиталось зловонным мещанским гноем. Хоть что-то святое, Макс.

И только то? — хмыкнул он.

Последнюю минуту я то и дело смотрел на таймер. 9:20, 9:27, 9:35, 9:41, 9:53.

Таймер запищал. Я выдохнул. Наконец-то. Надеюсь я не поседел.

Макс, судя по всему не разделял моего восторга. Он скосил глаза на таймер, но и не думал сбавлять скорость. Я оцепенел. Схватив таймер, я протянул его Максу чуть ли не ткнув им ему в лицо, но тот молча взял его и выбросил в окно. Механизм ударился об асфальт и разлетелся на тысячу осколков. Макс вложил мне в ладонь полуторадюймовую блестящую монету.

Знаешь когда свобода из псевдоинтеллектульной болтовни перерождается в действие? — лицо Макса выражающее абсолютное безразличие периодически озаряется проносящимися мимо фонарями.

Я молча разглядывал монету. Это был доллар с изображением статуи свободы.

Свобода — это ни преступление, ни отрицание и ни отречение. Свобода — это теракт. Бунт заключённых против своих надзирателей. — осторожно чеканил слова Макс. — Восстание. Чёрная месса. Кровавая оргия. И чем зрелищнее, тем лучше.

И ты заправил полный бак? — скосив взгляд на приборную панель, осторожно протянул я.

Макс сосредоточенно кивнул.

В этот момент на горизонте появилась машина. Я сощурил глаза. Это был Caterpillar полный строительного песка. До момента встречи с грузовиком оставались считанные секунды.

В последние мгновенья перед смертью жизнь вовсе не проноситься у тебя перед глазами. Обычно в такие моменты ты слишком занят текущим положением дел, чтобы раздумывать о чём-то постороннем. Лично я думал о том чтобы выпрыгнуть из машины. 90 миль в час — даже если выживу, то уж точно останусь инвалидом. За долю секунды до встречи с грузовиком время почти остановилось. Оно стало вязким и тягучим, а мир вокруг превратился в фильм замедленного воспроизведения. Последний вздох, будто право на предсмертное желание пленнику приговорённому к расстрелу. Право данное с доброго плеча его палачей.

Ну вот и всё. Приплыли.


Отчаянно яркий рассвет, играющий лучами в стекающих по обступившим дорогу растениям каплях прошедшего накануне дождя и благозвучное пение птиц грубо резонировали с гнетущей атмосферой зрелища разбросанных по дороге следов минувшей этой ночью аварии. Водитель Caterpillar'а, больше походивший на кожаный мешок набитый фаршем, сложился в нелепой позе в центре бордового пятна на асфальте. Вылетев через лобовое стекло он пролетел ещё футов тридцать пока не встретил свою смерть от удара головой об асфальт. А внутри жутко покорёженного легкового автомобиля дымились обугленные трупы двух неизвестных.

Автор: Charly Brown / Дата: 21.07.2017

Об авторе

https://vk.com/id368320285

Произведений: 3
Получено рецензий: 0
Написано рецензий: 0
Читателей: 6