Charly Brown

Charly Brown

Избранные авторы

Список пуст

В избранных авторов

Список пуст

Произведения автора

Психопат

Ленни


6 утра. Я выключил будильник и потянулся. Сел на кухне и закурил. За окном непроницаемая темнота. И холод.

Сегодня я снова должен идти. Закутаться в одежду. Выйти наружу. Они снова будут на меня смотреть.

Они всегда на меня смотрят. Я им не нравлюсь. Им не нравится, как я выгляжу. Не нравится, как я говорю. Не нравится, как я пахну. Не нравится, как я дышу.

Я пытаюсь задобрить их, всё время улыбаюсь им. Но они всё равно смотрят на меня. Они меня ненавидят.

Кислый дым догорающего фильтра обжог мне язык. Я потушил бычок.

Надо поесть. Я достал из холодильника варёный картофель в пластиковом контейнере.

С макаронами много возни. Курицу приходится очищать от костей и хрящей. Нужно что-то попроще. Китайская лапша быстро надоедает. Яичница с сосисками тоже. К тому же сосиски для меня дороговаты. Так что я решил есть либо гречку, либо картошку. И гречка была в прошлом месяце. Теперь месяц картошки.

На готовку не остаётся времени.

Но я мог бы поесть. Вкусно поесть. Даже приберег было денег, чтобы купить себе что-нибудь в МакДоналдсе. Но в тот вечер за кассой сидела очень красивая девушка. Я застеснялся. Мне пришлось уйти.

Я достал из холодильника картофель и обернулся. Подошёл к холодильнику и стал разглядывать резиновую прокладку между дверцей и корпусом. Провёл по ней пальцем.

С ней всё в порядке. Но можно ли быть в этом уверенным?

Я открыл его и снова закрыл. Снова открыл и снова закрыл. Потом ещё раз. И ещё.

Всё нужно делать тщательно.

Я закрыл глаза, прислонился головой к холодильнику и выдохнул. Стал считать.

Раз, два, три...

В какой-то момент всё теряется. То есть в одну секунду ты стоишь на своей кухне и считаешь про себя возле холодильника, а мгновение спустя ты уже оказываешься в тёмной холодной солёной воде и всё тело невыносимо жжёт от удара о водную гладь, так будто бы тебя сбросили с обрыва. Ты не должен быть здесь. Ты должен стоять у себя на кухне возле плиты и высыпать холодный картофель в сковородку. Но это никого не волнует. Просто в какой-то момент они выбивают из под тебя табуретку, и ты не знаешь где ты, какой сейчас день, месяц, год, жив ты или мёртв, почему вообще всё это происходит именно с тобой?

Темно как в аду. Будто барахтаешься в цистерне с нефтью. Какие-то вспышки. Едва заметные фигуры. Слышишь только стук сердца и бульканье воды. Внутри — едва живой. Всё плывёт как от удара поленом. Просто медленно падаешь вниз и ждёшь, что будет дальше.

Снизу на меня смотрит человек. Что-то кричит мне, он в бешенстве.

Я плыву к нему. Вода вокруг начинает трескаться, словно зыбкий осенний лёд. Только не по сторонам, а вглубь. Трещины появляются каждый раз, когда оно скоро рухнет.

Человек внизу становится всё ближе и ближе, и в какой-то момент я могу различить его черты. Это моя мама и она что-то кричит мне. Не знаю что именно, слышу только какие-то обрывки, понять ничего нельзя.

Трещин становится всё больше, они становятся всё шире, вода из них хлещет наружу. Я делаю последние усилия, плыву к ней, гребу руками и ногами. Её слова разносятся по воде раскатистым эхом, обрывки её голоса перебивают друг друга, слова одной и той же фразы звучат в хаотичном порядке, не дожидаясь своей очереди, встают то в начало, то в конец предложения, ускоряются и замедляются, рассеиваются по сторонам, закручиваются спиралями вокруг трещин и накладываются друг на друга бесконечными самоповторениями, пока наконец не собираются в одну точку и не выливаются на меня одним плотным упорядоченным потоком, звучащим на фоне всего предшествующего как уравнение, из которого бесконечно исключали взаимосокращающиеся переменные и наконец получили конечный результат:

..., ты понял меня, мелкий ублюдок?! Всё у тебя никак у людей, всё через задницу!

Оно со звонким оглушающим грохотом раскалывается на части, и я, вместе с хлынувшими из неё потоками, падаю на пол своей кухни и выплёвываю проглоченную воду.

Одежда дымится. Я убираю со лба мокрые волосы, поднимаюсь на ноги и, хватаясь за дверные косяки, плетусь в ванную. Вытряхиваю на ладонь сразу четыре таблетки, проглатываю их и запиваю водой из под крана. Упираясь обеими руками в края раковины поднимаю голову и смотрю на своё отражение в зеркале. Он. Его взгляд. Его дыхание. Его ночная щетина. Даже родинка над верхней губой — его. Господи, я могу поклясться чем угодно, что человек в зеркале — это не я, но если я кому-нибудь об этом скажу — меня отправят в психушку.

Я снимаю с себя мокрую одежду и переодеваюсь.

Возвращаюсь на кухню, выкладываю холодный картофель из контейнера в термолоновую сковородку и зажигаю под ней конфорку. Всё нужно делать тщательно.

Закончив завтракать, я иду мыться. 6:40. 10 минут чтобы покурить. Полчаса чтобы позавтракать. Всё верно. Или нет?

10 минут чтобы покурить, полчаса чтобы позавтракать, сейчас 6:40. Ну, 6:42. Нет, всё правильно. Всё верно.

Отмечаю время каждый раз, когда заканчиваю одно дело и перехожу к другому. Как оказалось, вести рукописный дневник — дело слишком кропотливое и я стал делать снимки экрана своего смартфона. Большие белые цифры в верхней части дисплея указывают время, в которое был сделан снимок. В каком-то смысле, это всё равно, что фотографировать цифровые часы. В конце каждого дня я просматриваю снимки. Мой график довольно однообразен, а у меня неплохая память, так что к концу... К концу дня для меня не составляет труда просмотреть список всех сделанных скриншотов и соотнести их с пунктами моего графика. Когда дело сделано, я подсчитываю общее время, на которое я отступил от графика. То есть, если здесь я на две минуты опоздал, а там на четыре минуты пришёл раньше, то сумма времени, на которое я отступил от графика, составляет шесть минут. Моя задача — скорректировать график таким образом, чтобы исключить подобные упущения.

Я закатал левый рукав рубашки, в правую взял телефон и стал сверять время на телефоне с временем на наручных часах. Яркий рукав рубашки, чьи-то голоса, любое движение вокруг тебя — всё это отвлекает, мешает сконцентрироваться и, если ты хочешь выставить время ровно, об этом следует позаботиться.

Надеваю перчатки-мочалки. Зелёная для правой руки, синяя для левой. Подтягиваю каждый палец один за другим — перчатки должны сидеть ровно. Сначала нужно намылить левое ребро правой ладони, затем её тыльную сторону, правое ребро ладони, её внутреннюю сторону, левое ребро ладони... Нет, здесь я уже, кажется, мылил. Но выглядит оно не очень намыленным. На всякий случай намылю ещё раз. Не стоит рисковать из-за такой мелочи.

С левой перчаткой аналогично.

Дюйм за дюймом, начиная от кончиков пальцев ног и заканчивая шеей, каждая клетка кожи должна быть намылена. Чтобы не сомневаться в этом, некоторые части тела приходится намыливать по несколько раз, вновь и вновь возвращаясь к уже проделанной работе. Всё это, разумеется, занимает немало времени, но иначе нельзя, потому что если этого не сделать, весь оставшийся день будет испорчен.

На работу мне к девяти. 20 минут — чтобы одеться и выйти, ещё 20 — чтобы дойти до остановки. Час — чтобы добраться до работы.

Подошёл автобус. Я сел у окна и уткнулся в стекло. На улице темно, холодно и падает снег. А в автобусе тепло и уютно и я смотрю как снаружи сквозь падающие хлопья снега проносятся дома, деревья, тротуары и заправки... В которых тоже тепло, светло и уютно. Много люминесцентных лампочек сверху, а внизу всякие полезные и вкусные штуки в красивых упаковках. Если бы я мог, я бы весь день катался на вот этом вот автобусе, а потом шёл бы домой и ложился бы спать.

Наконец мы приехали, и я неохотно вышел на остановку.

Большой четырёхэтажный торговый центр. Стекло, металл, пластик, бетон — огромный мёртвый организм, питающийся людьми.

Я иду к рабочему входу. Жду очереди на пропускном посту, показываю бейдж, поднимаюсь наверх.

Переодеваюсь, курю, пью кофе и спускаюсь на склад. В зависимости от трафика доставок для разгрузки машин на смену выходят от 2 до 8 человек. Сегодня нас трое — я, Билли и Дойл.

Машина привозит товар, мы его выгружаем и сортируем.

Склад поделён на ряды. В каждом ряду по 4-е яруса. Для каждого яруса своя категория. Алкоголь, б/а напитки, бакалея, консервы, бытовая химия, чай/кофе, кондитерские изделия и т. д. Товары одной категории собираешь на деревянном поддоне, пока он не станет ростом с тебя самого, затем закутываешь его в полиэтилен и ставишь на соответствующий ярус соответствующего ряда.

После разгрузки машины все полеты делятся поровну между складскими рабочими, и каждый разбирает где-то по 5-6 полетов.

Я отвёз на место свой последний поддон, раскатал рукава саржевой куртки и направился к Билли и Дойлу.

... Белиз за троих хлестала. Такая маленькая цыпочка, и не скажешь что в неё столько влезет. Даже я под конец носом клевать стал, а ей хоть бы хны. Пляшет как под спидами. Ну, я решил, надо заканчивать эту канитель. Потащил её на 3-ий этаж — там, типа, бильярд. Народу — никого, музычка такая спокойная играет. Ну, думаю — заебись. Взял угловой пул, сел с ней на диван. Сидим, короче, сосёмся. Я ей уже пихвочку надрачиваю. Предлагаю ей продолжить у меня, но тут она вскакивает и говорит: «Мне домой пора». Я, бля, чуть с дивана не упал. — Билли.

Дойл захохотал.

Как в неё вообще столько влезло? Как она на ногах стояла? Разве девчонка может столько выпить? — Билли.

Староват ты уже для них, браток. — сквозь слёзы промычал Дойл.

Да пошёл ты. — Билли.

Извини. — Дойл. — Знаешь, просто... Ммм... Просто забей.

На кого? На девчонок? Я за. Какие у тебя планы на вечер?

На город. На бары. На сауны. На дискотеки. Большое видится на расстоянии, так ведь? Вот. А мы с тобой, вроде как, из деревни и расстояние, вроде как, нихуёвое, а всё равно ничего не видать. Так может там и рассматривать нечего?

А как быть то тогда? — Билли.

Не знаю, браток. — лукаво улыбнулся Дойл.

Нет, ну ты только глянь на этого прошаренного. — говорит мне Билли. — Шляется по своим зассаным притонам и думает что объебал систему.

Я фаталист. — говорит Дойл. — Если мне суждено шляться по своим зассаным притонам и натягивать тёлок, не тратя при этом ни гроша, — то такова моя судьба, и я должен с ней смириться. А если кому-то для этого приходится истратить половину своей зарплаты, то это его судьба и ничего ты с этим не поделаешь.

Повисла напряжённая пауза.

Вот ты мудак, Дойл.

Пока следующая машина не подъехала, я поднялся покурить.

Курилка здесь — что надо. Столики под мрамор, металлические пепельницы на подножках, широкие высокие окна, вентиляция. Правда, нет стульев — чтобы никто не засиживался.

У того столика, что возле стены стоят трое девчонок-мерчеров. Новенькие. Я их почти не знаю.


Эми


Лоис и Молли давно звали меня на эту работу и зря я не соглашалась. Я всё искала какую-нибудь небольшую халтурку на вечер, чтобы не мешала учёбе — не хочется приходить на пары убитой. А тут ещё и смены по 12 часов. Мрак, короче. Но делать тут нечего — все полки до отказа забивает дневная смена и нам остаётся только поправить то, да это. Так что большую часть времени тут все проёбываются.

Эми, ёб тебя, что ты там копаешься? Пойдём курить. — кричит Лоис. Молли уже с ней, чиркает зажигалкой.

Я взглянула на часы. Уже можно.

Ща-а. — кричу я в ответ, подравнивая банки с тунцом.

Да и атмосфера здесь клёвая. Чисто, светло, просторно, невъебенно высокие потолки, всегда играет хитовая музыка. Курить можно хоть каждый час. Курилка здесь пиздатая, не то что какое-нибудь заблёванное говно, как в некоторых кафешках.

Эми! — Лоис.

Мы поднимаемся в курилку и занимаем место у стены.

Лоис заводит старую песню о том, что сегодня пятница. Я вписываюсь.

Бабок нет. — отрезает Молли.

Не беда. Познакомишься с кем-нибудь на месте. — Лоис.

А если нет? — Молли.

Лоис задумалась.

Ты в себе сомневаешься? — сощурилась она.

Лоис. — Молли.

Что?

Заткнись на хуй.

Ладно.

Лоис молчит.

Как зовут того дурачка со склада? — Лоис.

Того, у которого выпучены глаза и он смотрит в разные стороны и плюётся, когда разговаривает или того, который высокий лысый беззубый и разводит собак? — я.

Того, который вечно тормозит, смотрит в пустоту, носит чёрные шмотки и расчленяет детей у себя в гараже. — улыбается Лоис.

Как много вокруг дурачков, Лоис. — я.

Да. То ли дело мы. — Лоис.

Мы с Лоис захохотали.

Никто ведь не разводит собак, да? — Лоис.

Я молчу.

Брось, Эми, скажи мне, как его зовут. — Лоис.

Ленни. Его зовут Ленни. И он не дурачок. — я.

Точно. — Лоис хлопает по груди Молли. — Недурачок Ленни. Билли сказал у него сегодня аванс.

Он поехавший. — поморщилась Молли. — У меня от него мурашки по коже. Ему бы бля людей хоронить с такой унылой пачей.

Молчание. Шипение тлеющего табака. Густые струи сигаретного дыма. Щелчки нейронов в хитровыебанном мозгу Лоис.

Ну, хорош, Молли. — начинает канючить Лоис, так ничего и не придумав. — Это всего на один вечер. Кроме того. Ты же знаешь, что...

Я толкнула Лоис под рёбра. По узкому холлу сквозь прозрачную стену курилки к двери приближался силуэт. Ленни.

Мы обменялись приветствиями. Ленни забился в самый дальний угол курилки и задымил.

С полминуты Лоис периодически окидывала Молли выжидательным взглядом.

Ну, давай, Молли. — шёпотом начала Лоис. — Это же судьба. Неужели ты не понимаешь? Ваше «долго и счастливо» предначертано небесами.

Мне нужно в уборную. — говорит Молли и хочет уйти, но Лоис не даёт ей этого сделать.

Стоять. — всё тем же полутоном говорит она, приобняв Молли за плечо. — Ленни, иди к нам. — уже в полный голос обращается она к Ленни, призывно махнув рукой с хищной улыбкой на лице.

Меня передёрнуло. Аналогичный жест обычно можно увидеть непосредственно перед утратой трёх самых ценных в жизни вещей: кроссовок, мобильника и своих зубов. В принципе, для Ленни всё к этому и идёт. Дурачок-Ленни. Мрак, короче.

Ленни на пару секунд замешкал, о чём-то раздумывая, затем неуверенно улыбнулся и неспешно подошёл к нашему столику.

Как делишки? — начала стандартную процедуру Лоис.

Ленни едва слышно залепетал что-то в ответ. Господи, какой же у него глупый взгляд. Наверное, даже у моей собаки мозгов больше чем у него.

Ясненько. — перебивает его Молли. — Какой-то ты усталый, Ленни. — говорит она, выплёвывая клубы дыма. — Тебе нужно отдохнуть. Развеяться, понимаешь? — она нежно кладёт руку ему на шею.

От её прикосновения Ленни вздрагивает, напрягается и будто бы хочет что-то сказать, но потом просто откашливается, сглатывает и молча продолжает слушать.

Молли развивает наступление:

Мы с девчонками в «Облака» собираемся. Хочешь с нами?

Что за «Облака»? — говорит.

Наипиздатейший клуб, дружище. — снисходительно улыбается Лоис. — На углу 13-ой и 101-ой. Караоке, бар, бильярд, боулинг. Всё как полагается. Но самое главное — это танцпол. Любишь танцевать, Ленни? — Лоис рассыпается фальшиво-дружелюбным смехом и легонько хлопает его по груди.

Да, конечно, но... Я не знаю. Это как-то... Неожиданно. — говорит Ленни.

Да ладно тебе, Ленни. Я уверена, ты найдёшь для нас место в своём графике. — подъёбывает его Лоис.

Нет, нет, конечно, я... Согласен. Почему бы и нет. — говорит Ленни.

Дурачок-Ленни.

Тогда заебись. — говорит Лоис. — Встречаемся после смены возле рампы. Пойдёмте вниз.

Мы тушим свои сигареты и выходим из курилки.


Последние часы смены тянулись особенно долго. Если вам приходилось когда-нибудь с нетерпением ждать пятничной пьянки, вы меня поймёте. Каждая блядская минута каждого блядского часа тянется словно неделя.

Наконец бригадир отметил нам смену, мы дождались Ленни, вырвались на свободу и поймали такси.

Я села сзади вместе с Ленни и Молли. Лоис всю дорогу несла какую-то чушь о том, как надо правильно пить ликёры (из рюмки на высокой ножке; прохладным, но не холодным; с чаем, кофе и фруктами; не сочетать с табаком) и толочь мяту в Мохито (так, чтобы выступил сок; листья сохранять целыми; ни в коем случае не использовать сушёную мяту — только замороженную; класть не меньше 10-15 листочков на порцию), отчего мне захотелось прикончить её прямо в такси, пока я могу накинуться на неё сзади.

Молли что-то нашептывала Ленни на ухо и как бы случайно гладила его по шее, груди и коленям. Мне стало тошно. Сама не знаю почему. Не хочу я на это смотреть. Мрак. Надо было садится вперёд.

Мы добираемся до «Облаков» и поднимаемся наверх.

На лестнице мимо нас спускается парочка — скромная деваха и паренёк в невъебенно дорогих шмотках. Лоис крепко хватает паренька за задницу, тот оборачивается и растерянно смотрит на неё, а она засовывает пальцы в рот, громко свистит ему вслед и заливается хохотом. Потом она пихает меня в бок и кричит, пытаясь перекрыть рёв музыки:

Хочешь сорок первого?

Нет. — кричу я. — Не сейчас.

Возьмём «Ольмеку»? — обращается она теперь уже ко всем.

Лоис поворачивается к Молли. Молли поворачивается к Ленни. Тот пожимает плечами. Молли утвердительно кивает и я вписываюсь.

В «Облаках» (как и всегда в пятницу) полно народу. Вокруг темнота, светится только диско-шар, небольшие лампы над столиками и барная подсветка. Мы едва успеваем забить только что освободившийся угловой столик как раз в тот момент, когда четверо парней у бара поднялись с места, чтобы его занять.

Официантка поставила нам бутылку текилы, и пока я выбирала, что бы взять поесть, Лоис уже разлила всем по полтиннику.

Ну, твоё здоровье, Ленни. — лукаво улыбнулась она и мы, звякнув посудой, опрокинули по рюмашке.

Ленни тут же закашлялся. Молли схватила с блюдца лимон, отправила его себе в рот и, просунув его между губ, прошепелявила ему:

Зафуфывай.

Ленни растерянно посмотрел на неё и замер. Молли подняла брови, с нескрываемым наслаждением оттягивая момент окончания его замешательства и ожидая его дальнейших действий.

Ленни робко поднял руку и опустил её. Снова поднял и взялся за край лимона, явно вознамерившись вытянуть его у Молли изо рта.

Феа. — затряслась Молли.

Мне тоже стало смешно. Подумать только, он готов съесть этот мерзкий обслюнявленный лимон, лишь бы только не произнести этого страшного слова «Нет!». Какой же он мудак. Дурачок. Мрак.

Наконец он наклоняется к её губам, отстранив руки как можно дальше, и пытается ухватить губами лимон. Молли смело обхватывает его за шею и поясницу и притягивает его к себе. Они целуются.

Самое время для порошка. — кричу я Лоис.

Мы с Лоис поднимаемся и идём в сортир.

С этого момента и до того времени, как я оказалась на танцполе, я мало что помню. В основном только вспышки.

Кто-то настойчиво стучится в дверь кабинки. Лоис что-то кричит и смеётся.

Щёлк.

Белый конверт.

Щёлк.

Лоис блюёт.

Щёлк.

Пытается выловить свою кредитку из заблёванного унитаза.

Щёлк.

Поправь лицо. — говорит Лоис, хватая меня за щёки. Я резко отталкиваю её руку, хватаю её за грудки и припираю к стене.

Спокойно. — говорит она, с какого-то хуя щерясь во весь рот. — Глянь в зеркало.

Я смотрю в зеркало. Левая половина лица, или вернее даже мышцы на ней схуиебились куда-то наверх.

Щёлк.

Ну и вот, мы на танцполе.

Лоис сразу же кого-то подцепила и повела к нашему столику. Ленни с Молли (видимо, только этого и ждавшие) сразу же направились в бар. Свой столик хорош, если ты хочешь перекусить, но, если тебе нужно как следует надраться, приготовься каждый раз ждать официантку.

Ко мне подкатывает какой-то жирный хуй. На нём — тёмно-синий двубортный блейзер с пуговицами из искусственного черепахового панциря, хлопчатобумажная рубашка в полоску, с красной вышивкой, шёлковый галстук с красно-бело-синим рисунком в виде фейерверков (от Hugo Boss) и фиолетовые шерстяные брюки от Lazo (косые карманы; спереди — четыре складки). Он мне кивает, я киваю в ответ. Он улыбается. Я улыбаюсь в ответ.

Хорошая музыка. — кричит он. — Здесь самые низкие басы во всём городе. Представляешь, сколько стоит такая игрушка? — он снова улыбается.

Кокс рвёт крышу, в ушах звенит, и я кричу ему что-то о том, что терпеть не могу Alex Clare.

Он смеётся.

Ну, это бывает. — кричит он. — Любишь коктейли? Может быть выпьем?

Мы идём к бару, и он берёт два ромовых коктейля. Бар угловой и Молли с Ленни сидят напротив нас. Молли по прежнему слюнявит Ленни ухо, тот внимательно слушает и время от времени сосредоточенно кивает. Ленни. Ленни-дурачок.

Увидев меня с мужиком, Молли на секунду останавливается, улыбается и машет мне рукой. Когда она успела так накачаться? Я машу ей в ответ.

Пока нам готовят коктейли, мужик задаёт мне какие-то странные вопросы: «Что ты думаешь о китайской кухне?», «Какой твой любимый цвет?», «Какие у тебя были игрушки в детстве? Куклы? Как они выглядели?», «Ты когда-нибудь была в Европе?», «Какая минеральная вода лучшая?».

Но я под коксом и мне хочется что-нибудь поделать или с кем-нибудь поговорить, но говорить о китайской кухне, Европе и минеральной воде я не хочу, потому что, если бы я захотела поговорить о китайской кухне, Европе и минеральной воде, я бы пошла к Лоис и поговорила с ней о том, как нужно правильно пить ликёры (из рюмки на высокой ножке; прохладным, но не холодным; с чаем, кофе и фруктами; не сочетать с табаком) и толочь мяту в Мохито (так чтобы выступил сок; листья сохранять целыми; ни в коем случае не использовать сушёную мяту — только замороженную; класть не меньше 10-15 листочков), а потом взяла бы бейсбольную биту И ВЫШИБЛА БЫ НА ХУЙ ВСЕМ ЭТИМ УЁБКАМ МОЗГИ ЗА ТО, ЧТО ВО ВСЁМ ЭТОМ ЕБАНОМ ГОРОДЕ НЕЛЬЗЯ НАЙТИ НИ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА, С КЕМ МОЖНО БЫЛО БЫ НОРМАЛЬНО ПОГОВОРИТЬ!

Нам подают коктейли и он, накрыв мой бокал ладонью, пододвигает его ко мне. Внутрь моего бокала что-то падает, едва слышно булькнув и подняв небольшой фонтанчик розового коктейля под его ладонью.

За знакомство. — гадко улыбается он, поднимая бокал.

Не будь я под порошком, я бы никогда в жизни не заметила, что этот хуй что-то подбросил мне в коктейль.

У меня по спине побежали мурашки. Даже думать об этом не хочу. Мрак.

Ненормальный. — бормочу я, забрав у него из рук его бокал и пододвинув ему свой. Беру из стаканчика бармена соломинку для коктейля и отсаживаюсь от него.

Какое-то время он растерянно смотрит на мой бокал, разворачивается лицом к барной стойке, задумчиво вытягивает губы и снова подсаживается ко мне.

Тебе никогда в жизни не хотелось чего-нибудь необычного? — начинает он.

Необычного? Чего необычного? Что блядь он имеет в виду?

Отъебись от меня. — говорю я и снова отсаживаюсь, уже почти забившись в самый дальний угол.

Наблюдающий за всем этим Ленни напрягается и, что-то сказав Молли, кивает на нас. Молли смотрит на меня и одними губами выводит слова: «Всё нормально?».

Да. — таким же образом отвечаю я. Господи, как же она надралась.

Толстяк снова раздумывает, чему-то улыбается, делает первый глоток из своего бокала и во второй раз подсаживается ко мне.

Послушай, малышка, так же нельзя. Я ведь стараюсь угодить тебе. Стараюсь тебе понравиться, понимаешь? — он делает ещё один глоток из своего бокала и продолжает. — Из кожи вон лезу... Чтобы с тобой познакомиться... Эээ... Заказываю тебе дорогой коктейль, а ты...

Ну, бляяяяяядь... — протягиваю я и роюсь в сумочке и думаю о том, что я на самом деле тонкая натура и что со мной так нельзя и что я отдала бы сейчас все деньги мира, что бы этот жирный жадный охуевший мудак наконец-то съебался.

Я достаю из бумажника полтинник, кладу перед ним, громко хлопнув ладонью о барную стойку.

Доволен? — говорю я и делаю манерный жест рукой. — Уёбывай.

Я беру сумочку и собираюсь пойти к Лоис за столик — заказать уже наконец себе что-нибудь поесть, но тут жирный мудак хватает меня за локоть. Я долго смотрю на его лапу на моём локте. Перевожу взгляд на него самого. Ахуеть. Бессмертный.

Я уже собиралась въебать ему, но тут к нам подошёл Ленни. Он засунул руки в карманы и уставился на жирного.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, жирдяй, осмотрев его с головы до ног и удовлетворенно осклабившись, спрашивает меня:

Кто это? — и снова поворачивается к Ленни. — Ты чо, старый? Потерял кого?

Ленни въебал жирному с правой по уху. Застыл на пару секунд и налетел снова. Начал его лупить.

Очкастый бармен с точёной фигуркой куда-то побежал, сверкая белоснежной рубашкой под огоньками диско-шара.

Подбирается толпа. Никто не вмешивается. Все одобрительно гудят и снимают на телефоны.

Жирдяй никак не может ответить. Его позиция перед боем оказалась не очень удачной — он сидел, а Ленни стоял и, чтобы одновременно держать меня за локоть и разговаривать с Ленни, жирный слишком низко сполз по стулу. Теперь, когда Ленни его мудохал, жирный бился головой о столешницу.

Бамц, бамц, бамц, бамц — как большой волейбольный шарик, в который место воздуха закачали жир.

Пару раз я думала, что ещё немного и он упадёт со стула. Но он сидел. Сидел и никуда не торопился. Такой здоровый мудак и меня бы наверное сделал, а уж Ленни то точно не стоило в это лезть.

Когда у Ленни из кулаков уже торчали белёсые костяшки суставов, он схватил с барной стойки пивную бутылку и попытался разбить её о голову жирного.

Бамц.

Жирный сидит. Трясёт головой. Моргает.

Ленни бьёт второй раз.

Бамц.

Бутылка цела. Жирный сидит.

Толпа неодобрительно загудела. Какой-то тип вцепился Ленни в левую руку и стал его оттаскивать.

У жирного по левому виску потёк ручеёк крови.

Ленни ударил третий раз, и бутылка разбилась. Жирный очнулся от ступора. Нащупал за барной стойкой металлический шейкер и съездил им Ленни по ебальнику. Ленни упал.

Жирный поднялся. Отряхнулся. Поправил блейзер. Подошёл к задыхающемуся Ленни. Упёрся руками в колени и наклонился к его лицу.

Ну, чё?.. А?.. Выдохся? — размеренно и неторопливо прокричал он.

Ленни молчал.

Ну, бывает. — добавил он и двинул Ленни ногой под дых.

Ленни закашлялся.

Прибежала охрана и, отмудохав жирного уже как следует, куда-то его потащила.

Над Ленни кто-то стал хлопотать, пытаясь привести его в чувство. Он пришёл в себя, поднялся, пошатнулся, норовя снова упасть, и побрёл к выходу.

Я побежала к Молли и, схватив её за руку, потащила к выходу, попутно размахивая рукой Лоис, пытаясь обратить на себя её внимание.

Молли заупрямилась:

Куда ты меня тащишь? — она остановилась.

Я отпустила её руку.

Не знаю, Молли. Ты мне скажи. Я думала, мы идём вниз. — кричу я.

Зачем? Хочешь чтоб охрана и тебя выпиздила?.. Оглянись, Эми. Вокруг ещё сотни парней. Выбирай кого хочешь. Какая тебе разница?

Я молчу.

Расслабься, старая. — она похлопала меня по плечу. — Отдыхай.

Молли развернулась и направилась обратно в бар.

Когда я обрисовала ситуацию Лоис, она сказала мне примерно то же самое:

Ленни взъебали. — говорю.

Я видела. — говорит она.

Пойдём. — говорю.

Куда?

Ты что шутишь? — говорю. — Ленни взъебали! Жирный пидор, с которым мы сидели в баре пытался всучить мне какой-то левый табл, Ленни на него навыебывался, у него вся башка в крови.

Её уже порядочно пьяный потенциальный ёбырь, скучающий во время нашего разговора, положил руку ей между ног и стал облизывать ей шею. Она захихикала и отпихнула его.

Ты идёшь? — кричу я.

Она пожимает плечами:

Забей. Пусть чапает.

Я спускаюсь вниз и вижу Ленни, который трёт о чём-то с охранниками. Увидев меня, он закутывается в перекинутое через левую руку пальто и выходит. Я застёгиваю верхние пуговицы на своём свитере и выхожу за ним. Снаружи хлещет ливень. На улице предрассветные сумерки.

Я догоняю его и иду рядом. Он молчит. Я тоже молчу.

Он поворачивается и смотрит на меня. Кровь стекает по его щеке и капает на воротник. Он опускает взгляд на ручейки дождя, струящиеся по моей кофте, снимает с себя пальто и одевает его мне на плечи.

У меня защипало в глазах.

Знаю, я всё испортил. — вздыхает он.

Ленни, я ведь... Я просто... — пытаюсь сказать я, но чувствую что голос у меня дрожит и ему это знать незачем.

Я понимаю. Извини. Не стоило... Не стоило мне с вами идти.

Я обняла его и заплакала.

Он напрягся и развёл руки в стороны.

Ммм... Эми.

Постоял пару секунд в такой позе, затем приобнял меня и стал, как ребёнка гладить по голове.

Ну, ну. — неуверенно выдавил он. — Не надо.

Я рассмеялась и вытерла слёзы и подняла на него глаза и стала его трясти:

Ну, скажи что-нибудь нормальное! Ты человек вообще?!

Ленни кивнул с видом человека, который уже тысячу раз слышал эту просьбу, откашлялся и драматургическим тоном начал:

Ликёр нужно пить из рюмки на высокой ножке. Прохладным, но не холодным. Подавать с чаем, кофе и фруктами. Китайская кухня. Минеральная вода. Hugo Boss. Lazo. Мохито.

Я стёрла ладонями кровь и капли дождя, стекающие по его лицу, вытянулась на носочках и поцеловала его.

Ты совсем не дурачок, Ленни. — говорю я.

Что? — как дурачок улыбнулся он.

Я говорю, что ты не дурачок, Ленни. — говорю я. — Скажи, если кто-нибудь спросит.

Автор: Charly Brown / Дата: 03.11.2017

Бизнес

Мы сидим в фургоне и проверяем оружие. На улице поздний вечер. Мартин нас инструктирует:

Полчаса до инкассации. У нас есть не больше четверти часа, чтобы всё обыграть и вернуться в лавку.

Ах да. Лавка. Мартин любит кино. Тонны пятигиговых DVD-болванок с нарезанными пиратскими фильмами.

... всего один охранник, так что... Тони. Тони, что ты делаешь? —прерывается Мартин, наблюдая за Жирдяем-Тони, который запихивает в карманы тканные 60-литровые мешки (вроде тех в которых продают картофель).

Ничего. — вздрагивает Тони и лениво достаёт из под обивки сиденья старенький шестизарядный Smith & Wesson.

Тони, соберись, мать твою! — ругает его Мартин.

Он смотрит в окна и исследует местность возле провинциального супермаркета, который мы на этот раз собрались обнести.

Ну, ладно, пошли. — командует Мартин и мы, надев маски, вываливаемся из фургона на улицу. Поднимаемся по ступенькам. Проникаем внутрь.

Оказавшись на площадке между кассами и входными дверями Мартин выхватывает из-за пояса Глок и направляет его в лицо измотанной угрюмой кассирше:

Давай кассу. — холодно и негромко приказывает он.

Тони, который должен был заняться одним единственным охранником и проследить чтобы имеющиеся в магазине покупатели не наделали глупостей, застрял в дверях.

Вероятно, Мартин считал что всё продумал и такую возможность по какой-то причине не учёл. Сегодня судьбой было предрешено испытать его навыки и по тому как он напрягся, когда до его слуха донеслось кряхтение Тони, нервно пытавшегося высвободиться из цепких когтей стеклопластикового демона, становилось понятно что его тактической выучки на это не хватило.

К счастью, охранник сидящий прямо возле кассы мирно себе похрапывал, пуская слюни на своё старенькое кресло. Пенсионер. Обычно таких нанимают для отчётности.

Наконец Тони расправился с дверью и вырубил спящего охранника рукояткой S&W. Тот продолжил отдых на сером кафеле.

Тони идёт в зал пока мне собирают вторую кассу.

Кассирша протягивает мне бумажки и, пока я прячу их в подкладку пальто, она тянет руку под кассу. Я взвожу курок и подношу дуло Кольта к её лицу. Она вздрагивает и замирает, выпучив глаза так, что мне кажется её вот-вот схватит удар. Из под кассы доносятся журчащие и капающие звуки.

Вставай. — командую я и усаживаю её на магнитную ленту. Мартин протягивает мне пластиковое крепление. Мы стягиваем руки кассиршам и Мартин зовёт Тони.

Спустя минуту, Тони появляется с мешками в обеих руках. Вероятно, у него с Мартином появились свои планы, в которые меня решили не посвящать. Так же, вероятно, неплохо было бы бля хотя бы предупредить меня о том, что мы здесь не только за кассой.

Пока я смотрю за людьми, Мартин пытается протолкнуть Тони наружу.

Жирдяй-Тони. Вечно с ним какая-нибудь хуйня. Нас вот-вот возьмут за задницу, и когда это случится в полицейском участке на вопрос адвоката «Вы знаете почему вы здесь оказались?» я отвечу «Потому что по ошибке скорешился с одним жирным ирландским пидором, который никак не может унять свою толстую кишку».

Я смотрю на часы.

Время. — напоминаю я.

Знаю я, знаю! — шипит Мартин сквозь зубы. — Да ну давай ты уже, жирная твоя жопа! — орёт на несчастного Тони Мартин, пиная его в поясницу и пытаясь протолкнуть на выход.

Наконец мы забираемся в фургон, я сажусь за руль и мы гоним.

Все выдыхают. Мартин закуривает и достаёт купюры.

Тысяча сто... Тысяча сто тридцать... Два бакса. — растягивает он по словам и стучит по стенке фургона. — У тебя сколько?

Не знаю. — отвечаю я и протягиваю ему пачку банкнот. — Держи.

С полминуты он хрустит купюрами под тусклым светом 20-ваттной лампочки и резюмирует:

Короче, две штуки.

Спустя некоторое время, мне стало казаться что в салоне стало слишком тихо. Я смотрю в зеркало заднего вида.

Тони сидит над своими 60-литровыми баулами и хрустит чипсами. Мартин молча смотрит на Тони. Заметив его взгляд, Тони замирает, не успев донести до своего рта луковое колечко.

Потом между ними завязывается стремительная перепалка за содержимое мешка, победителем из которой выходит Мартин. Он хватает мешок и вытаскивает оттуда какой-то хлам из супермаркета. Печенье, конфеты, мармелад, зефиры — разбрасывает всю эту хуйню по салону и что-то ищет. Достигает дна мешка, роняет баул и впадает в ступор.

Что это, Тони? — из последних сил сдерживая раздражение, спрашивает его Мартин, неподвижно замерев с небольшим цветастым пакетиком в руках.

Шербет. — не поведя бровью, отвечает Тони.

Ты что, издеваешься надо мной? — не выдерживает Мартин, швыряя в Тони упаковки его еды. — Что это?

Да не ори ты блядь. — говорю. — Успокойся. Сейчас то что? Всё равно уже поздно.

Мартин обессилено плюхается на своё место, опускает лицо на ладони и откидывается на стенку фургона.

Вечно ты чем-нибудь недоволен. — сетует Тони. — Знаешь, в жизни не всегда всё так гладко, как тебе хочется. А эта еда... Между прочим, она бесплатная. Мог бы сказать «спасибо».

Какой же ты мудак, Тони. — меланхолично отзывается Мартин. —Заткнись, пожалуйста, пока я тебя не прикончил.


Тем временем, молодой офицер МакКинзи собирался с духом. Он только получил новую должность и сразу же порученная ему работа совсем не соответствовала уровню его возможностей. Его предшественник, сержант Гилберт — полуживой престарелый ходячий труп — едва справлялся со своими обязанностями, и его ежедневный маршрут в последние пару лет (кофемашина-курилка, курилка-кофемашина) плачевно сказался на уровне преступности в этом округе. Грабежи, изнасилования, кражи, похищения, наркоторговля — куча бумажных досье на рабочем столе офицера МакКинзи, из-за кучек которых едва было видно самого офицера.

Шериф Дуджи Спенсер, решивший навестить его перед уходом с работы, принёс и положил на стол офицеру ещё одну стопку бумаг как раз в тот момент, когда МакКинзи пытался хоть немного разобраться с уже имеющимися. Офицер взглянул на пополнение и лицо его стало приобретать отчётливый пепельный оттенок.

Ладно, Рэндл. — похлопал его по плечу шериф, отметив эти хроматофорические изменения на лице офицера. Он взглянул на часы и уселся на край его стола. — Время уже восемь, хватит тебе возиться с этими бумажками. Езжай домой, отдохни. За сверхурочные тут всё равно не платят. — вяло улыбнулся он.

Рендл прикрыл глаза ладонью. Не так он представлял себе работу в полиции.

Обещайте, шериф. Обещайте, что когда я здесь умру, вы похороните меня вместе со всеми этими делами. Это не должно выбраться наружу. — Рэндл зажмурил глаза и стал тереть их большим и указательным пальцем. — Невинные люди, они могут пострадать, увидев это. Обещайте. Обещайте мне, что не допустите этого, шериф.

Обещаю. — всё так же вяло отозвался шериф.

Он побарабанил пальцами по столу и понял, что сказать ему действительно больше нечего. Гилберт был хорошим копом, и ему всего пару лет оставалось до пенсии. Не выставлять же было его на улицу. Рвение МакКинзи было похвальным, и Спенсер пытался подобрать какие-нибудь ободряющие слова, но в голову ему ничего не приходило. Дело действительно было дрянь.

Удачи тебе, сынок. — наконец выдавил он и, снова потрепав его по плечу, удалился, побрякивая наручниками.

Так ладно. Буду избавляться от них по порядку. — объявил МакКинзи, обращаясь к пожелтевшим архивным извлечениям. Как вы наверняка знаете, поведение служителей правопорядка в момент, когда они остаются наедине с собой, редко поддаётся разумному объяснению. — Начну с чего-нибудь простого.

Он открыл тоненькую папку, лежавшую сверху одной из стопок и углубился в чтение.

То что надо. — воскликнул он, спустя несколько минут, и вскочил из-за стола, выписав на листочке адрес: «Юго-Восток-Кларк-стрит, 618».


Ты сказал избавиться от них!

Избавиться, Тони, я сказал избавиться!

Мартин и Тони сидели на кушетке возле кассы и кричали друг на друга.

И что мне было с ними делать?

Мартин осекся. Он стряхнул пепел со своей сигареты, глубоко затянулся, устремив потупленный меланхоличный взор куда-то вдаль, и выдохнул:

Арендовал бы катер. Развеялся бы. Отдохнул бы, Тони. Съездил бы на озеро. А когда мимо тебя проплыла бы какая-нибудь отдыхающая семейка с шумными ребятишками, крикнул бы что-нибудь на арабском, чтобы... Ну, чтобы, знаешь, отвлечь их внимание. Незаметно подбросил бы им мешок и... И скрылся бы, Тони. Убежал. Нужно было замести следы, понимаешь?

Ты ходячий косяк, Мартин. — встреваю я. — Неужели за столько лет ты так и не понял, что каждое твое слово он воспринимает буквально.

Это выше моих сил. — сказал Мартин, выпустив ещё одно облачко серого дыма. — Я умываю руки.

Расслабься, Тони. — подмигиваю ему я. — Раз Марти уже вымыл руки, значит всё путём.

Нет, ни хуя не путём! — оживившись, огрызается Мартин.

Так чем же ты не доволен? — говорит Тони.

Мартин обернулся, уперся локтем в спинку кушетки и сосредоточенно посмотрел на Тони.

Я не доволен тем — начал Мартин, тщательно подбирая слова, — что ты отнёс их в то самое место, где какая-нибудь мамаша решившая избавиться от своих вонючих старых вибраторов, обнаружит их. — тут спокойствие вновь покидает его и он снова срывается на крик. — Обнаружит блядь, потому что придёт туда же, куда ты их и отнёс, Тони, понимаешь?! И нас всех отправят за решётку!

Тони не успел ответить, так как в этот момент в салон вошёл посетитель.

Невысокий. Азиат. Тёмная одежда.

Он рассеянно сновал между прилавками, изучая стеллажи с коробками DVD-дисков. Переходил от одной полки к другой, наклонялся чтобы рассмотреть товар внизу и перебирая пальцами коробки, нервно потрясывался, словно старик после инсульта. Наконец он стремительно поднялся, распахнул входную дверь, собираясь выйти, но отпустил ручку и медленно обернулся. Поднял глаза на меня.

Вам что-то подсказать? — любезно осведомился я.

Человек в чёрном неловкими десятимильными шагами направился к кассе. Я схватился за рукоять Моссберга.

Я от Кайла. — еле слышно прошептал он, достигнув цели.

Нужен маркер. — улыбнулся я, отпуская ружьё.

Он стал судорожно шарить по карманам пальто и извлёк оттуда прямоугольный белый ластик диагональю в пару дюймов. Я взял ластик в руки. На обратной стороне значился автограф Кайла.

Сколько тебе?

Килограммов пять. — подумав, ответил он.

Я спустился в подвал. Тёмный кафель тускло блестел под лучами белых люминисцентных ламп. На стуле возле разделочного стола в отключке сидела связанная девушка. Я посмотрел на узлы и покачал головой, Тони всё делает кое-как.

Самое неприятное — это отделять мясо от костей. Полежав в холодильнике, кожа становится жирной и скользкой. Руки постоянно срываются, нож застревает в кости, ошмётки летят в разные стороны. Короче, я возился с этой дрянью минут десять. Проверил пакет на весах, выбросил изгвазданные латексные перчатки и поднялся наверх.

Чёрный человек расплатился и покинул павильон.

Верхняя полка почти пустая. — говорю.

Хорошо. — Мартин кивнул и поднялся с дивана. — Тони, закрывай.

Тони закрыл дверь, перевернул табличку и мы спустились в подвал.

Мы накачали девушку медианаксом, так что она всё ещё мирно спала, когда мы начали работу. Развязав веревки, мы перетащили её на разделочный стол (металлическая платформа с небольшим углублением и сливным отверстием, вроде огромной плоской раковины). Я стал разглядывать её лицо, измазанное запёкшейся кровью. Барышне крупно не повезло.


Мы ехали за город по узкому двухполосному шоссе, ведущему в посёлок и заметили её на обочине. Все мы знали, что чем моложе жертва, тем мягче мясо, ну и, конечно, самое нежное у молодых девушек.

Тони, тащи её сюда. — приказал Мартин, замедляя ход.

Тони взял металлическую тяпку и выскочил из фургона. Он поплёлся за ней, пряча за широкой спиной своё оружие.

Спустя некоторое время она услышала его приближение и обернулась.

Здрасьте. — поприветствовал её Тони и, размахнувшись, заехал ей тяпкой по голове. Деваха неистово завизжала и понеслась через поле к перелеску.

Блядь, Марти, лови её! — закричал я, и Мартин вдавил педаль газа в пол.

Тони бросился вслед за нами.

Какое-то время, не ему, не нам не удавалось её догнать. Разумеется, на Тони рассчитывать не приходилось, но и у нас возникли проблемы. Дело в том, что поле, по которому пыталась убежать девчонка, оказалось усеяно кочками, и на каждой из них наш фургон подбрасывало и раскачивало в разные стороны, что замедлило наш ход настолько, что мы едва продвигались.

Подобное развитие событий непросто было предугадать. Обычно, такому человеку как Тони достаточно просто толкнуть человека, чтобы его прикончить. И уж точно навряд ли кто-то мог бы выдержать его удар тяпкой по голове. Девица оказалась на редкость живучей. Для нас это стало неожиданностью.

Она почти достигла сосновой рощи (и я уже было подумал, что ей удастся уйти) в ту самую секунду, когда Мартин её переехал.


Мы раздели её, постелили вокруг разделочного стола полиэтилен, натянули перчатки, и я уже начал готовить инструменты в тот момент, когда в дверь наверху кто-то настойчиво постучал. Мы замерли и стали прислушиваться. Стук раздался снова.

Вот чёрт, ну кому там приспичило? — зашипел Мартин. — Тони, иди посмотри.

Спустя минуту, Тони вернулся.

Это коп.

Коп? Какого хуя ему тут понадобилось?

Не знаю. Говорит, что очень нужно.

Мартин почесал затылок.

Ладно, впусти его.

Мы накрыли девчонку полимером, погасили свет и поднялись наверх.

Вечер добрый, офицер. — с едва прикрытым раздражением отсалютовал Мартин. — Чем могу быть полезен?

Здравствуйте, господа! — улыбнулся Рэндл, радуясь тому, что его всё же впустили. — Обещал дочурке принести что-нибудь. Ничего не успеваю с этой работой, сами понимаете.

Мартин кивнул, натужено изображая участие, и облокотился на стену у входа в подвал. Я встал за кассу и принялся разглядывать копа.

Он перебирал пальцами корешки коробок, попутно отшучиваясь и пытаясь втянуть нас в беседу.

Ну а как... Ваш бизнес? — не унимался он, читая аннотацию на очередной упаковке. — В такой дали от центра... Да ещё и в таком районе... Неужели здесь так много любителей кинематографа? — вяло улыбнулся он, пронзив меня испытующим взглядом.

Мы с Мартином переглянулись.

Если бы их было больше, вам бы нечем было заняться, офицер. — наконец нарушил тишину Мартин, из последних сил натягивая улыбку.

Пожалуй. — криво ухмыльнулся Рэндл.

Он протянул мне пять баксов и коробку.

Я пробил товар и выдал ему сдачу.

Славный у вас магазинчик. — с нарочным южным акцентом протянул он. — Надеюсь, ещё увидимся.

Тони уже схватился за торчащие из замка ключи, чтобы запереть за ним дверь, но легавый, сделав пару шагов к выходу, обернулся и продолжил:

Ах да, чуть не забыл. Раз уж я здесь... — растягивает паузу, наблюдает за реакцией. — Может быть я взгляну на вашу лицензию?

В этот момент, на пороге в подвал, слева от Марти проявилась корчащаяся на полу, измазанная кровью фигура девушки.

Глаза офицера полезли на лоб.

Всем лежать! — истошно завопил он, потянувшись за кобурой.

И пока Мартин по средствам каблуков пытался вернуть девушку в прежнее состояние, а я выхватывал дробовик, Тони вовремя сориентировался и уложил копа, треснув его по шее.

Офицер пошатнулся, всхлипнул, выстрелил в потолок и, закатив глаза, повалился на старый потрескавшийся линолеум.

Мы вместе склонились над копом и стали его рассматривать. Мартин полез нащупывать пульс.

Живой. — констатировал он и посмотрел на меня. — Тащи леску.


Через пару минут с ним было покончено. Мартин сорвал с кушетки покрывало и стал заворачивать в него служителя правопорядка.

Это мамино покрывало. — стал возражать Тони.

Заткнись на хуй! — процедил Мартин.

Мы отнесли копа в фургон и вернулись в лавку.

Коп. Его документы. Его одежда. Его машина. И, наконец, он сам. Со всем этим нужно было что-то делать. Мартин сел на кушетку и стал думать.

Я сходил за шпаклёвкой, взял стремянку и принялся выравнивать дыру в потолке. Тони занялся серийным номером табельного Уилсона офицера.

Они знают, куда он отправился. — лениво пробормотал Мартин, как бы размышляя вслух.

Может, знают, а может, и нет. — возразил я.

Как тебя понимать?

Я отложил шпатель, вытер руки, спустился вниз и сел на ступеньку напротив Мартина.

С чего это вдруг он заговорил про лицензию?

Потому что за ней и пришёл. — удивлённо ответствовал Мартин.

Ну и? Часто копы наведываются к тебе за торговой лицензией?

Мартин задумался.

К чему ты клонишь? — говорит.

Я тяжело вздохнул.

Этот шериф...

Спенсер. — подсказал Мартин.

Так вот, этот Спенсер заходил сюда недавно.

Неужели. — поднял брови Мартин. — Зачем?

Он что-то вынюхивал. Расспрашивал меня о Дэни, о Кайле, о Кортни. В какой-то момент, мне это надоело. Я сказал, что у меня дела и ушёл в подсобку. Но он не ушёл. Мы с ним немного закусились, и я спросил, хули ему от меня надо.

Мартин занервничал.

И что он сказал? — спросил он.

Сказал, что ему нужны его бабки. Сказал, что не видел тебя уже три месяца и, что если ты что-нибудь надумаешь — лучше скажи ему об этом лично, пока не стало поздно.

Мартин побледнел, оттянул ворот рубахи, так будто он мешал ему дышать и долго молчал.

Послушай, Марти. — сказал я, стягивая рабочие перчатки. — Мне плевать и на бабки, и на Спенсера, и на твой пиздёжь. Но знаешь, если ты завалил копа, обычно это означает что жить тебе осталось недолго. А с ним — я кивнул на Тони. — ещё меньше. Легавый, который едва ли научился справляться со своим мажорским стволом зашёл проверить легальность наших документов, его труп теперь лежит в нашем фургоне, и во всём мире о том, что этот тип поехал сегодня вечером именно сюда не знает ни одна живая душа, кроме нас троих и шерифа. Теперь ты понимаешь, к чему я клоню?

Откуда Спенсеру было знать, что мы шлёпнем этого парня?

Возможно, он и не знал. Возможно, он просто хотел предупредить. А получилось... Как обычно. Но для него это не проблема. Судя по всему, Спенсер уже и не рассчитывал получить с тебя деньги. Так что, ему это только на руку.

Мартин вновь погрузился в раздумья. Затем поднялся с дивана и направился в подсобку.

Я разберусь. — похлопал он меня по плечу, перед тем как скрыться в подвале.


Мы отогнали машину легавого на задний двор, взяли лопаты и поехали в лес. Добравшись до места, мы занялись делом. Земля была мягкая и рыхлая, так что яма оказалась готова меньше чем через четверть часа.

Тони, тащи его сюда. — сказал Мартин.

Нет. — возразил Тони. — Я устал. — добавил он и уселся задницей прямо на траву рядом с ямой.

Мартин развёл руками.

Так не надо было размахивать своими клешнями. Ты в курсе что мы здесь из-за тебя?

Ты предпочёл бы поехать в тюрягу? — парировал Тони.

Причём тут я? — продолжал спорить Мартин, оперевшись на черенок лопаты. — Это же ты пустил его к нам.

Меня стали утомлять их препирательства, и я отправился за трупом сам.

Преодолев кочки и высокий ковыль, я добрался до задних дверей фургона. Открыв их, я увидел перед собой скомканный плед матушки Тони и тщательно вычищенные кожаные туфли с острыми носками. Более того, из этих туфлей, кажется, росли ноги.

В последнюю долю секунды до моего слуха донёсся до боли знакомый щелчок взводимого курка Smith & Wesson'а.

Привет.

Автор: Charly Brown / Дата: 18.08.2017

Девственник

Вечер пятницы. Так он обычно и выглядит. По квартире разносится шум музыки. Кто-то курит на балконе. Кто-то режется в Дурака на кухне. Перемещения людей по квартире сопровождаются звоном бессчётных бутылок на полу. В атмосфере повисло ощущение праздника. Все отмечают пятницу.

Наша дислокация — длинный угловой диван в полумраке гостиной. Я заплетающимся языком горячо спорю о чём-то с двумя кентами напротив меня.

Спорю, пока тусклый свет настольной лампы не проявляет в дверном проёме размазанную фигуру с длинной шевелюрой.

Я поворачиваю голову в её сторону и, не справившись с горизонтом, заваливаюсь на диван.

Фигура стремительно сокращает расстояние между нами и взбирается ко мне на колени.

Ооо! — весело гудят кенты на диване.

Длинные ниспадающие волосы фигуры заслоняют меня от света. Я чувствую запах духов фигуры. Чувствую тепло её тела. Её томное дыхание.

Я неуверенно обнимаю её за талию. Целую её нежную шею.

Фигура отстраняется, долю секунды что-то ищет в моём взгляде и тут же припадает к моим губам.

Пару минут она просто целует меня, игнорируя всё окружающее нас пространство.

Наконец она останавливается, прикусывая мою губу, и горячо шепчет мне на ухо:

Я стесняюсь. — кивает она в сторону Андрюхи с Мишей, которые не только остались в этой же комнате, но и не подумали отвести от нас взгляда. На их лицах не наблюдалось ни тени смущения или неловкости. Пожалуй, им не хватало попкорна. — Пойдём в спальню.

Она отводит меня за руку в соседнюю комнату, гасит свет и ложиться на кровать. Выпитый алкоголь и принятые вещества в такие моменты дурно влияют на человека. На долю минуты я попал в непонятное. Какое-то время я пытался сообразить где нахожусь.

Благо её нетрезвое возбуждённое сопение помогло мне во время сориентироваться. Мы целуемся, я тискаю её груди. Снимаю с неё лифчик. Удивляюсь тому, что она не против.

Так как я ни разу не был с женщиной, я пытался сообразить что бы всё это могло значить. Мы целуемся. В спальне. Без света. Но будет ли у этого вечера продолжение? Не знаю.

Вернее не знал до того момента, как я мог уже без лишнего сжимать в ладонях горячую плоть её молочных желез.

Ты готова? — все же решил убедиться я в правильности понимания происходящего.

Вместо ответа она снова целует меня. Я торопливо стягиваю с неё одежду и раздеваюсь сам.

Вообще, конечно, разумно было бы в этот момент вспомнить про резинку, но не для меня.

Меня трясло от возбуждения. Я не мог поверить в то, что это не сон. Всего несколько движений отделяло меня от чрезвычайно важного события.

Вдруг она передумает? Вдруг у неё испортиться настроение? Вдруг я сделаю что-то не так? И умру девственником. Нет, этого никак нельзя допустить.

Я жутко нервничал в этот момент, но если кто-нибудь вас спросит, скажите что я был, как никогда смел, спокоен и уверен в себе.

Я ощупываю её тело и не могу отлепить губ от её нежной шеи.

Она же, в свою очередь, вежливо, но настойчиво указывает мне на место возле гендерной параши, прервав моё романтичное настроение словами:

Ну, давай же, входи.

Я пытаюсь в темноте нащупать пенисом её вагину, но у меня это паршиво выходит. Наконец она просто обхватывает своей ладонью мой член и вводит его сама.

Я ритмично двигаюсь в ней и наслаждаюсь новыми ощущениями. Она стонет.

С кухни доносятся нестройные вопли. Одна из девчонок нескладно подпевает доносящейся из колонок песне «МакSим — Вдоль Ночных Дорог». Эту песню на репите она будет исполнять всю оставшуюся ночь. Всю ночь. «Вдоль Ночных Дорог». «МакSим». Все любят «МакSим».

Бьющаяся о стену спинка кровати. Её ступни, сведённые на моей пояснице.

Быстрее! — надрывисто выдыхает она.

Я выполняю её инструкции, но не могу перебороть желание взглянуть на её киску. Так как в темноте это невозможно, я решаю узнать какова она хотя бы на ощупь. И решение приходит на ум молниеносно.

Спустя несколько минут я опускаю свою голову до уровня её промежности. Я наслаждаюсь ароматом её вагины и погружаюсь в неё языком.

Она тихонько постанывает и водит ладонями по моим волосам.

Никак не могу назвать это занятие скучным, однако моё нынешнее физиологическое состояние всё навязчивее клонит меня ко сну. Наконец я улёгся рядом с ней и перевернулся на спину.

Она справляется о том, устал ли я и после моего нечленораздельного мычания взбирается на меня верхом и продолжает состязание.

Какая я у тебя по счёту? — спрашивает она, чуть склоня голову.

Я говорю что третья. В восемнадцать лет стыдно признаваться, что ты ни разу не был с девушкой.

Она степенно наращивает темп, и шлепки наших промежностей раздаются всё звонче. С кухни доносится хихиканье.

Ой, громко. — смущённо шепчет она, мило улыбаясь.

Она ложиться на меня, крепко стиснув в объятьях и дыша всё чаще. Делает ещё несколько резких конвульсивных движений тазом, прерывисто выдыхает и тихонько смеётся.

Она вплетает свои пальцы в мои волосы и наклонясь к самому моему уху нежно шепчет мне:

Хочешь я поцелую тебя... там?

Спустя пару минут она ложиться рядом и я её обнимаю. У меня стремительно темнеет в глазах. Я вырубаюсь.


Её такси ждёт внизу.

Я тебе позвоню. — успевает бросить она перед тем как двери лифта отсекают нас друг от друга.

У женщин восхитительное чувство такта. Женщина никогда не станет досаждать тебе нудными длительными разъяснениями о том, что мол это было случайностью, что она де была пьяна и растерянна, и что потому не стоит воспринимать всерьёз её ветреные порывы или неловко выражать надежду о возможности стать друзьями.

Нет, всё намного проще. Проснувшись утром вы просто не обнаружите её рядом с собой.

Ну да, ну да. — с горькой насмешкой бормочу я, возвращаясь в квартиру.


Спустя пол часа мы с Андрюхой садимся в его разбитую бордовую девятку и отправляемся к стенам родного универа.

Столовая. Желе и йогурты. Это всё что мне можно есть из ассортимента университетской столовки.

Андрюха уплетает мини-пиццу с паприкой, кинзой и пеперони. Пицца — это клёво. Мясо — это клёво. И плавленный сыр — тоже клёво. Если только тебя не выворачивает от всего что тяжелее овсянки.

Еда. Таблетки по 20 мг. Одна половинка тёмно-зелёная, другая светло-салатовая.

За наш стол по какой-то причине подсаживается всё больше народа с нашего потока. В определённый момент противоестественность этого скопления становится вопиющей. Все шумят, смеются и постоянно пытаются втянуть меня в беседу. Что, конечно же, бесит пиздец.

Так это работает. Кенты которые раньше тебя не замечали теперь делают вид, что вы лучшие друзья на свете. Это чем-то напоминает момент из «Игр разума», где Расселу Кроу на стол складывают шариковые ручки. Только ты ни хуя не нобелевский лауреат, ты просто залез в трусы смазливой девчонке.

Да, девчонки. Они лукаво переглядываются, хихикают и шепчутся прикрывая губы ладошками. Они счастливы. «Дом 2» перенесли на местный уровень и теперь это не просто реалити-шоу, теперь это реалити-реалити-шоу. Можно обсудить болты, анальный секс и порнуху или заняться другими аристократическими делами.

Твои рука и сердце. Твои член и бумажник. Всё это теперь достояние общественности и предмет обсуждений. Ведь теперь ты участник шоу. И не делай такую кислую мину, люди не любят унылых шоу.


Наконец Андрюха дожевал свою лепёшку и мы отправились на пары.

От расстройства чувств люди избавляются разными путями. Кто-то коллекционирует насекомых, кто-то пишет картины, кто-то разводит овец. Мне подумалось, что университетское подобие образования вполне можно включить в этот список, этим я и попытался заняться.

На протяжении трёх долгих часов препод ломал голову над задачкой по электродинамике. Во время этого процесса он всё время что-то нервно бормотал себе под нос, отходил на пару шагов от доски, вновь стремительно подбегал к ней и рассеянно подтирал её то в одном, то в другом месте. Затем снова писал и опять вытирал. Где-то на 30-й минуте даже самые прилежные ученики отчаялись в попытках уследить за лихорадочным ходом его мысли.

Впрочем, сам препод казался вполне счастливым.

Ага! — бойко вскрикивал он, когда на него снисходило очередное озарение и он вновь бросался на приступ тригонометрических уравнений с воодушевлением капера наткнувшегося на вражеское судно. Лишь изредка (когда в него попадал бумажный самолётик или особо крупный мусор, которыми перекидывались друг в друга студенты) он поворачивался, тёр нос, поправлял очки и робко лепетал что-то о правилах приличия и необходимой тишине.

Ну, короче говоря, затея моя провалилась и я улёгся передохнуть.


Звонок. Маршрутка. Мелочь. Лифт. Ключи. Квартира.

Диван. Выдох. Я один.

После сна я иду на работу. Такая-то работа. Здесь ты в течении 12 часов бегаешь по складам и курилкам от бригадира. Когда надоедает — начинаешь работать.

Ты берёшь здоровую кучу коробок обтянутых целлофаном, которая называется «полет» и коробка за коробкой разбираешь его, извлекая на свет те товары, которых недостаёт на товарной полке. И это ахуеть как весело. Нет правда. Кому-то было бы скучно, но я ощущал себя вполне счастливым в такие моменты. Где ещё можно побыть наедине со своими мыслями так (sic!), ТАК долго (почти 12 часов)? Держу пари, примерно столько же сколько и мне платят какому-нибудь школьному учителю истории за его размышления, при том что мне не нужно мучить несчастных детишек прохладными историями о блокаде Порт-Артура или типа того, а это не так уж и мало.

В конце смены направляешь свои уставшие от беготни потёртые кеды домой.

От гипермаркета в котором я работаю до моей квартиры идти пешком минут десять. Овраг - пустырь - извилистый тротуар меж многоэтажек — и ты дома.

Пасмурно. Слякоть. Глядя на мрачные декорации заводского городка, я думаю о ней.

Осознание того, что я больше никогда не увижу ту женщину с которой делил накануне постель угнетало меня. Логика с невозмутимой настороженностью следила за моим состоянием.

Давай разберёмся. — говорила она. — Вчера ты затащил в постель едва знакомую тебе девчонку с одной единственной целью — трахнуть хоть кого-то дабы поднять свою самооценку. Подстёгиваемый похотью и нетрезвым рассудком ты совершил то, что задумал. На следующее утро ВДРУГ, ВНЕЗАПНО ты обнаружил, что засунуть в женщину член недостаточно для того, чтобы она тебя полюбила. И теперь ты несчастен. Я ничего не упустила?

Здравый смысл явно пытался меня скомпрометировать. Мне оставалось только отчитать себя за сопливость. Всё же я ведь не какой-то там слюнтяй, чтобы парится из-за такой ерунды. Мне вообще плевать.


Лифт. Ключи. Квартира.

Отключили воду. Кипячу её в чайнике, моюсь в тридцатилитровом тазу.

Уже собравшись на учёбу, сажусь на кухне с сигаретой, делаю паузу, пытаясь отстранится от происходящего.

Кобейн со смесью презрения и отвращения наблюдает за мной с постера на стене.

На пару секунд я замешкался. Может быть, я что-то делаю не так? Почему он так смотрит на меня?

Я вынул из внутреннего кармана пальто свой жизненный план, размещённый на листке блокнота и стал с ним сверятся. В плане значилось одно единственное слово, размещённое по диагонали листка: «Повзрослей!». Я убедился что действую верно, и успокоился.

Ещё раз задумчиво взглянув на Курта, я все же полез в бар за виски.


Моё жилище — это съёмная однушка на верхнем этаже высокого панельного дома в старом квартале. Вокруг почти нет соседей. В холодильнике только соевый соус и половинка лимона. Но бар... Он всегда в изобилии.

За окнами неторопливо сгущается сумрак. Подоконник дребезжит от грома колонок. Я уже накатил и назойливый запах полевых растений из семейства паслёновых густым сплошным смогом расползается по кухне.

Полька. Полька каждый день. Полька и снова полька.

Если от взросления мне уже не избавиться, то с трезвостью разделаться куда проще. В общем, я опять позвал кучу народа.

Я пытаюсь беседовать с одной девчонкой с нашего курса, не обращая внимания на заглушающий любые звуки рёв музыки, и собираю пазл.

Её зовут Даша. Её беспокоят строгие родители, дороговизна кальяна в местных захудалых барах и то что её новую кофточку, на которую она потратила девять косых, и на которую копила три месяца, уже чем-то успела заляпать и теперь её остаётся только выбросить.

У меня не выходит из головы пазл, решение которого вот уже битую четверть часа не покидает своего тупика. Рыба-меч. Остался только хвост, который я безуспешно пытаюсь обнаружить в картонном конфетти на столе.

Я выражаю ей свои искренние соболезнования и пытаюсь утешить. Пытаюсь успокоить, насколько вообще возможно успокоить женщину, которая безвозвратно утратила важную часть своего гардероба. Напоминаю ей что скоро весна, а значит время для сезонных скидок и что её потеря имеет все шансы в ближайшее время восполнится.

Ситуация с рыбьим хвостом пагубно влияет на моё душевное равновесие. Она это замечает и тоже пытается искать нужные пазлы.

Правда, трудность в том, что большая часть наших с нею усилий концентрируется на сохранении контроля над временем и пространством, и на что-то большее у нас уже попросту не хватает энергии, так что процесс не трогается с мёртвой точки.

В этот момент Миша, сидящий возле раковины с ноутом на коленях, поднимается со своего места и, вышагивая замысловатые зигзаги, направляется к нашему столику.

Он, терпеливо сопя, возится с водником, готовя всё необходимое, но в последний момент, пытаясь опустить бутылку, теряет равновесие и падает вместе с ведром заливая пазл, сигареты и мобильники, лежащие на столе.

Какую-то долю минуты он карабкается, пытаясь подняться, но в результате, вероятно, осознав тщетность своих стараний, просто отключается прямо в луже воды на кухонном паркете.

Аминь.

Даша присоединилась к играющим в крокодила в соседней комнате Андрюхе с его девушкой и её подругой, а я плавно переместился на диван в гостиной и включил телевизор.

Спустя пару минут Даша возвращается и, сделав несколько шагов, замирает в центре зала в нерешительности. Потом всё же садится ко мне на диван и спрашивает подняв бровки:

Чего ты хочешь?

Я задумался.

Само того не ведая, это милое создание задало мне один из немногих вопросов не дающих мне покоя, вопрос на который я не в состоянии дать ответ.

Не знаю. — сдаюсь я. — Я не знаю. Всё это... Я думал... Всё должно быть немного иначе. Всё должно быть по другому.

О чём ты говоришь?

Я ловлю на себе её очаровательный гипнотический взгляд, словно взгляд Кая из сказки про снежную королеву, взгляд нивелирующий любые сомнения в толковании происходящего и обессилено улыбаюсь.

Забей. Я уже и сам не понимаю, что я несу.

Она ложится рядом со мной, и я обнимаю её.

Так этот вечер и должен закончиться. Так он и закончится.


Я проснулся, закурил и выглянул на балкон. Очередное пасмурное дождливое утро. Хмурые, измученные тяжкой жизнью люди провожают друг друга злобными взглядами. Когда-то все они жили надеждами и мечтами, умели смеяться, петь, плакать, любить. Теперь же они наконец повзрослели. Их больше не обмануть глупой слюнявой лирикой, ведь нужно смотреть правде в глаза.

У тебя красный диплом, но ты идёшь работать на завод. Ты любишь кого-то, но женишься на той, что под рукой.

Или на той, что случайно залетела от тебя. И теперь уже не важно, что твоя жена тебя ненавидит, и что каждая минута с ней — невыносимое испытание, теперь ты обязан, потому что не можешь бросить ребёнка. Ты уже не вырвешься из бедности, не построишь карьеры, не станешь счастливым. Тебе остаётся лишь надеяться, что твой ребёнок, что этот крохотный несчастный человечек не повторит твоих ошибок и сделает всё как надо.

И после того как ты окончив 12-часовую смену отправляешься в полуторачасовую поездку на электричке в пригород, в котором ты живёшь, тебе хочется только напиться и забыть о том ужасе, который тебе приходиться называть своей жизнью.

Только выпадающие по утрам на подоконник металлические осадки напоминают людям о том, что где-то этой сырой промозглой ночью трудился человек, что когда-то тоже был весёлым, счастливым ребёнком, который выбегал по утрам из дома, шлёпал босыми ногами по влажной траве прямиком в сад, чтобы просто полюбоваться рассветом. Человек, которого от смерти теперь отделяют лишь долгие годы изнуряющей работы в серых тесных застенках завода, казематы пьяных склок и мелких зарплат, темницы дешёвого быта и взаимной ненависти.


Однообразие и безысходность возведённые в абсолют. Примерно это испытывает человек утративший всякую надежду, всякую веру в будущее. Примерно это испытывал и я.

Я не мог перестать думать о девушке, которая наверняка уже забыла о моём существовании. Я не мог смириться с тем, что единственной причиной моих страданий стала пьяная похоть. Мысли и чувства вступили в грубый, бесчеловечный конфликт. Мне стало казаться, что ещё немного и я тронусь умом.

Тронусь умом.

Сначала ты просыпаешься и подушка пахнет её духами. Она снова снилась тебе. Спросонок ты обнимаешь девушку лежащую рядом, тебе кажется что это «она». Ты заглядываешь ей в лицо и не можешь поверить своим глазам — тебе в очередной раз всё приснилось. «Её» рядом нет и уже никогда не будет.

Потом среди тысяч людей на улице тебе всё время мерещиться она. Клише, которое ни хуя не кажется тебе ни милым, ни смешным когда происходит на самом деле. Ведь ты помнишь все её джинсы, кофточки, заколки, браслеты, помнишь волосы, глаза, нос и губы. И вот она уже не один человек, она — каждая третья девушка, которая проходит мимо тебя на улице, в магазине, в аптеке, проезжает мимо тебя на автобусе или машине.

Затем неожиданно для себя ты выясняешь, что стал импотентом. Ответ на вопрос: «Ну ведь всё ради секса, не так ли?» становится немного иным.

С ужасом для себя ты осознаёшь, что тебе просто хочется быть с ней, хочется просто обнять её, просто держать её за руку, просто слушать её голос, просто дышать с ней одним воздухом.

Ты стараешься всё время быть в толпе, в компании, в центре внимания. Всё время стараешься заглушить тишину. Всё что угодно, лишь бы не остаться наедине со своими мыслями.

И вот в какой-то момент тебе кажется, что у тебя получилось. Что ты исцелился. Что всё не так уж и плохо.

Но наступает день, когда после очередной пьянки тебе всё же приходиться возвращаться одному в своё жилище.

И вот тут ты заходишь в пустую квартиру и слышишь эту звенящую пустоту.

Ты ощущаешь, как скользкое чувство страха и отчаяния заполняют тебя.

Вне себя от злости ты крепко запираешь все двери и окна, выключаешь телефон и не выходишь из дома даже в магазин, пытаясь забыть кто ты и что с тобой произошло.

И это так смешно, ведь чувства твои не вызывают сострадания даже у тебя самого. Тебе уже никогда не отделаться от этого, но самое паршивое — ты сам виноват во всём что случилось.

Ты забиваешь косяк и сидишь на балконе с томиком старых стихов. Ты должен собраться, привести себя в порядок и идти дальше. Слёзы сыпятся из твоих глаз, ты глядишь в уходящий закат и всё кажется тебе таким нереальным. Таким нереальным! Это солнце, эти деревья, эти птицы, это летнее тепло, этот запах сухих зеленых листьев и высохшей пыли. Люди внизу над чем-то смеются, чем-то занимаются, о чём-то волнуются. Хотя бы они сейчас живы, так уж ли это мало.

Ты подходишь к балконной ограде и смотришь вниз.

Бизнес-тренинги и секс-шопы, кафе, ночные клубы, голубые коктейли, по вкусу напоминающие Fairy, цветы, конфеты, твоя пьяная подруга и ваши свидания на закате.

Ты смотришь вниз и оттуда всё кажется тебе таким маленьким и простым. Крохотные дома, крохотные машинки, крохотные люди, крохотный ты.

Она говорит, что земля плывёт под её ногами, когда она с тобой. Говорит, что любит тебя. Говорит, что любит по-настоящему. Она такая милая и чуткая. Но почему-то снова трогает тебя за член.

Ты перебрасываешь одну ногу поверх сваренных арматур ограды.

Да ты не расстраивайся. — говорит она, этим недвусмысленным жестом. — У каждого есть свой ценник. Вот и твой нашёлся.

Ты перебрасываешь вторую ногу и встаёшь на карниз. Люди внизу уже не смеются, не волнуются и не торопятся. Они просто замирают, безмолвно повиснув в разряженной атмосфере.

Крохотные дома, крохотные машинки, крохотные люди, крохотный ты. Всё это понарошку. Не по-настоящему.

Всё это просто странный и страшный сон. И я знаю, как его закончить.

Автор: Charly Brown / Дата: 11.08.2017

Помешательство

Мягкий июньский рассвет меланхолично разливался по улицам одного из старых европейских городов. В это раннее время даже в центре этого большого промышленного города тихо и малолюдно.

Страховой агент Стенли Паркер согласно старой воскресной традиции направлялся в общественный парк — прогуляться и, быть может, встретиться со своим давним приятелем — бездомным по имени Грег, которого можно было почти всегда здесь отыскать, если, конечно, ему не сокрушали ребра в ближайшем полицейском участке.

Улица за улицей, поворот за поворотом. Вокруг нет ни кустов, ни деревьев, ни животных (кроме тех что их едва продравшие глаза хозяева, надев на них шлейки, поводки и намордники ведут справлять малую и большую нужду). Небоскрёбы, светофоры, зебры и дорожные знаки — словом, только строгие геометрические фигуры созданные людьми.

И каждая деталь окружающего пространства строго утилитарна, имеет свою чётко обозначенную границами функцию, своё назначение. Обязана быть эксплуатируемой. Небоскрёбы — чтобы наделять людей кровом или обустраивать офисы; светофоры, зебры и дорожные знаки — чтобы регулировать дорожное движение; степлер на столе офисного работника в банковском здании напротив — чтобы скреплять квартальные отчёты; столовый нож во фруктовой корзине на подоконнике одной из жилых квартир девятнадцатого этажа — чтобы разделывать фрукты.

Бесполезные вещи здесь отсутствуют в принципе.

Если же какая-то вещь обладала неким полезным свойством, а позже его по какой-либо причине утратила — от неё избавляются. Отвозят на свалку, а там утилизируют. Если же вещи проявляют признаки неисправности, работают против своей инструкции и чётко данного предписания, то их отправляют в ремонт и на доработку. Зачем вам держать телевизор, который, скажем, вместо трансляции футбольного матча повествует о сношениях снэрских хохлатых пингвинов, переключившись на какой-нибудь Animal Planet, если есть сотни, тысячи, миллионы точно таких же телевизоров, которые будут выполнять необходимую функцию ничем не хуже этого? Это ведь так... Глупо.

Впрочем, и людей на этой закатанной в бетон земле не обошла стороной угрюмая участь необходимости быть полезными. Люди «отслужившие своё» и «утратившие по какой-либо причине своё полезное свойство» работать и зарабатывать отправляются в спец пансионы, а если не повезёт, то и вовсе доживать свой век в тесных стенках своих душных ипотечных квартирок цокольных этажей, тех самых небоскрёбов в офисах и кабинетах которых они когда-то составляли бухгалтерские отчёты.

Люди «проявляющие признаки неисправности, работающие против своей инструкции и чётко данного предписания» распределяются по психиатрическим клиникам и изоляторам («в ремонт» и «на доработку»).

Если вы состарились — обратитесь к компании-дистрибьютору. Возможно, вас заменят по гарантийному талону.

Миновав ворота парка, Стен замедлил шаг и стал внимательно осматривать близлежащие скамейки. Грег должен быть где-то здесь.

Для своих двадцати семи лет Стен жил далеко не в самом скромном достатке, хотя и не построил успешной карьеры. Работа страховым агентом, конечно же, не представлялась ему особенно интересной, но пока она оставалась неплохо оплачиваемым интеллектуальным трудом Стен не мог от неё отказаться.

Тем не менее успех в страховом бизнесе, как и в любом другом, во многом зависел от искренности, щедрости, бескорыстности и других благодетелей работника.

И здесь у Стена возникли проблемы. Только начал он набирать обороты, с головой погружаясь в строительство карьеры, как над этой самой головой вдруг начал образовываться светящийся белоснежный нимб, излучающий слепящее сияние. Все эти полезные моральные качества, на которые он так подналёг, увлёкшись работой, вероятно, создали в его организме некий опасный радиационный фон.

Кроме того. Когда Стен просыпался посреди ночи сбегать по маленькому, нимб, светящийся над его головой, озарял всю квартиру цветами дискотеки и, отражаясь в зеркалах, напрочь отбивал желание продолжать сон.

И так как жизнь в доме без зеркальных поверхностей, со временем, перестала представляться Стену уютной, ему пришлось отказаться от, сулящей успех, карьеры и взамен смириться с необходимостью ежедневного выполнения бессчётных тонн скучной и рутинной бумажной работы.

Его беспросветное отчаяние компенсировалось материальным положением, которое многое ему позволяло и, казалось, вовсе сглаживало ежедневную восьмичасовую потребность перекладывать бумаги из одной стопки в другую.

Его судьба делалось оттого забавней, что, несмотря на наличие всех средне классовых атрибутов преуспеяния, Стен все ещё высматривал Грега в парковом горизонте и его поведение непросто было бы понять, но...


Внутри него жила гниль.

Danse macabre в его груди.

Туго стягивая лёгкие, она мешала свободно дышать.

В её безумном пожаре сгорало всё: любовь, вера, надежда, человечность и сострадание, отчаяние и раскаяние — любые чувства, которые испытывал каждый нормальный человек.

Стен временами пытался погасить его алкоголем, веществами, шумной компанией, но каждое утро тот разгорался ещё сильнее, причиняя невыносимую боль.

Доведённый до отчаяния, он стал посещать психотерапевта.


Являясь асом своего дела, тот в первую же встречу выдал Стену массу разного рода советов и наставлений. Стен внимал им и согласно качал головой, как бы аккомпанируя кивкам врачевателя, и по окончании каждого из этих сеансов решительно приводил в жизнь каждую из этих многочисленных рекомендаций.

Увы, как бы Стен ни старался, все эти научные хитрости лишь усугубляли положение и без того поганых дел.

Но общение с психологом странным образом повлияло на Стена.

Серость, депрессия и апатия постепенно испарялись из его жизни от мыслей о том, что дело сдвинулось с мёртвой точки, и его проблемой кто-то занимается.

Из раза в раз психолог отправлял Стена домой с каким-нибудь ментальным лекарством и каждый раз в ответ получал жалобы о том, что лекарства не возымели целебного действия.

По мере того как Стену становилось всё лучше, психологу становилось всё хуже. Бедняга абсолютно потерял аппетит, стал мучатся бессонницей и стремительно терять вес. Он принёс на работу плюшевые игрушки любимой дочери, стал пить кофе галлон за галлоном и ссориться с женой. День за днём в его взгляде всё отчётливее читалось недовольство человека уличённого в несостоятельности.

Однако, сам Стен едва ли был намерен кого-либо в чём-либо уличать. Он полагал, что раз ему становилось лучше, то значит и лечение проходит по заранее задуманной схеме. Сам того не понимая, он бросал тень на безупречную репутацию этого блестящего мыслителя.

Всё же не желая отпускать без лечения состоятельного клиента, доктор стал вспоминать студенческие годы и освежать в памяти когда-то уже изученные труды. Светила стал предлагать Стену всё более сложные и изощрённые методы лечения.

Тем временем, Стен каждый раз с нетерпением ждал очередного сеанса. Минуя охрану и поднимаясь в лифте на этаж, где располагался офис целителя душ человеческих, Стен просто светился от счастья. Его лицо излучало такую любовь и умиротворение, какую можно видеть разве что у мамаши, наблюдающей за своим чадом. Каждый раз, врываясь в кабинет психолога и бодро стягивая с себя верхнюю одежду, он утопал в его удобном кожаном кресле и с упоением жаловался тому на тщетность лечения.

Абсолютно измученный и истощённый врач с погасшим взглядом и кругами под глазами давал Стену всё новые и новые советы. Дымящаяся сигарета в уголке его рта, казалось, вот-вот переломится и выпадет от раздражённого натиска его челюстей.

Во время одного из сеансов терапевт перестал вообще что-либо говорить.

Он молча слушал Стена и лишь дежурно кивал головой.

По окончании очередного оплаченного часа, доктор изрёк:

Ну что ж, Стен, полагаю, наше время закончилось. Обязательно продолжайте придерживаться обозначенного курса и приходите во вторник.

Распрощавшись со Стеном и заперев за ним дверь на замок, доктор влез на подоконник, открыл окно и шагнул так смело, будто перепутал выход в приёмную с оконным проёмом.

За первым несчастным случаем, в котором косвенно оказался замешан Стен последовал второй. А за ним третий, четвертый, пятый…

Вскрытия вен, повешения, отравления снотворными, несчастные случаи с электроаппаратурой в ванной следовали один за другим.

И ведь Стен ничего не мог с этим поделать.

Ему было искренне жаль каждого из них. Как и во всех других отношениях с людьми, Стен лишь катализировал до того вяло текущие процессы, ни чуть не меняя общий ход событий.

А проблема Стена, тем временем, всё так же оставалась нерешённой.

Каждый раз после очередных похорон он приходил домой полный грусти, разочарования и дешёвого спирта, вычёркивая дрожащей рукой из телефонного справочника имя очередного печально закончившего мозгоправа.

Нет! Нет! Нет! Не может этого быть! — с истеричным надрывом вопил Стен, утирая горькие слёзы. — Опять это случилось!

Он давал себе слово не распускать сопли и, умывая лицо, набирал номер, указанный в очередном цветастом объявлении, со словами:

Ладно. Мне нужно ещё немного холотропного дыхания.


Когда число жертв перевалило за десяток, в городе за ним закрепилась дурная слава, и даже самые нищие и низкооплачиваемые терапевты наотрез отказывались иметь с ним дело, какие бы астрономические суммы тот не обозначал.

На него вновь стало накатывать уныние.

Всем своим существом он чувствовал как дождливое свинцовое небо давит ему на темя, подгоняя его в алкомаркет.

Однако, после продолжительного курса психологии Стен всё же понял что ему нужно — слушатель, с которым можно расстаться рассчитавшись монетой.

Руководствуясь этим свежеусвоенным правилом, он нашёл для себя новое увлечение — каждые выходные он снимал проститутку. Приводя этих женщин домой, он усаживал их на своей кухне, угощал виски и говорил с ними.

Он напивался вместе с ними и раздражающе громко читал им свои глупые бездарные стишки. Они кокетливо хихикали и удивлялись тому, как чудно и нелепо этот человек тратит свою жизнь и свои средства.


Грег, Грег, Грег… Лукавил ли Стен, называя этого человека своим другом?

Этого мы, пожалуй, не знаем, но он точно испытывал к нему нечто большее, чем обыкновенная благодарность.

Отчаявшись найти Грега, Стен уже направился к выходу, когда знакомый голос окликнул его:

Здравствуй, Стенли!

Стен обернулся. Это был Грег, но его лицо… представляло собой жуткое кашеобразное месиво. Нос сломан, бровь рассечена, часть лица заняла огромная гематома. Добрая половина зубов выбита.

Поймав растерянный взгляд Стена, Грег улыбнулся и махнул рукой:

А. Дети. Ерунда.

Стен угостил его сигаретой, закурил сам и уселся рядом с ним на спинке скамейки.

Грег ночевал в вагончике брошенного на железнодорожном пути состава. Подвыпившие подростки. Пинки. Летящий в лицо щебень.

Дождавшись окончания процессии, Грег стал пробираться к реке, перемежая проклятия приглушённым хрипом.

Позже, под мостом, когда Грег смывал с лица уже спёкшуюся кровь, он размышлял о случившемся. Нежный малиновый рассвет навивал на его душу любовь и смирение.

Окончив умывания, он сел на траву и стал любоваться солнцем.

Грег медленно расплылся в тёплой улыбке. Всё: голод, холод, нищета, издевательства ребятни, побои в полицейских участках — всё исчезло. И ничего из этого сейчас уже не имеет значения. Есть только беззвучный многомиллионный город, луг на берегу реки и этот безумно красивый восход.


Жизнь предоставляет нам замечательные контрасты. Когда ты, поправляя вываливающееся из штанов брюхо, жалуешься в ресторане на плохо прожаренный шницель — ты чувствуешь себя таким несчастным.

Ты закатываешь официанту скандал, кричишь что ты, мол, не для того платишь деньги чтобы над тобой так жестоко издевались. Ты вопишь что повар, так погано прожаривший твое мясо, — позор рода человеческого, и грозишься что если его сейчас же не уволят, то ты лопнешь от возмущения.

Когда, спустя минуту, бородатые люди в лыжных масках с криками «Аллах Акбер!» разряжают в тебя обойму Калашникова — ты думаешь о том, что минуту назад твоя жизнь была не так уж и плоха. Ты пытаешься заправить свои выпущенные кишки обратно внутрь, уползая за барную стойку, и недожаренный шницель теперь кажется тебе не такой уж серьёзной трагедией.


Так и проходила жизнь Стена. Шесть дней в неделю он чувствовал себя сдавленным, запертым в отрезке между рождением и смертью. Несокрушимый гидравлический пресс быта сжимал его с четырёх сторон, ломая кости и выдавливая внутренние органы.

А на седьмой день Стен шёл к этому безнадёжно жизнелюбивому бездомному и ему становилось... Да просто становилось легче.

Потом Грег исчез.

Его не было видно ни в парке, ни под мостом, ни в близлежащих барах.

Его не было месяц, два, три.

Наконец, во время очередной прогулки по парку один из нищей братии, сидящий на скамейке спросил у него:

Грега ищешь?

Стен кивнул.

В этот момент Стен узнал, что пару месяцев назад в парке была изнасилована и убита какая-то девчонка, возвращавшаяся домой поздно вечером. Полиция тут же устроила «ревизию» всех бродяг в этом округе, и среди допрашиваемых оказался его приятель Грег. В течение трёх суток его кандидатура на роль преступника плотно разрабатывалась, но Грег так и не дал показаний. Наконец, он просто выскочил в окно во время очередного дознания. Четвёртый этаж. Перелом шеи.

Неудивительно что Грег оказался в числе подозреваемых, ведь число подозреваемых составляла половина из тех бездомных, что ошивались в округе этого парка.

Кроме того, как ни странно, избиение бродяг не привело следствие к раскрытию этого ужасного преступления, и, некоторое время спустя, подлинный преступник сам явился в полицию и признался в содеянном.

Стен поблагодарил бродягу и продолжил прогулку.

«Прецедент», как говорят юристы. — мысленно утешал себя он. — Раз преступник всё-таки за решёткой, в следующий раз нужно будет сразу начать с бездомных.


Стен лениво шагает по мостовой и всматривается в лица прохожих. В его сердце закрадывается до ужаса глупое ощущение, будто каждый из них значит чуть больше, чем висящая на них одежда. Их часы. Их украшения. Их дома, машины, банковские счета. Гнусная, мутящая рассудок провокация.

Ты знаешь это. Знаешь сам. — вразумляет его внутренний голос. — Знаешь, что всем ты уже надоел и опостылел. Вся твоя жизнь не длиннее математической формулы:

Любимая музыка + любимые фильмы + любимые телешоу + любимые книги + любимые игры + любимые цитаты = ты. Вот и весь твой охуенно богатый внутренний мир.

И не важно что ты думаешь или чувствуешь, важно то сколько можно выручить за твою шкуру.

Короче о себе, сечёшь?

Поближе к развязке, улавливаешь?

Ты и так занимаешь слишком много места на этой планете.

Или, может быть, я не прав?


Стен проходит в торговый павильон на углу Гровенор-сквер и Саус-Одли-стрит.

Люди снуют между прилавками, топчутся у примерочных и с щенячьим восторгом любуются новыми облачениями в гигантских вездесущих зеркалах. Музыка звучит из натыканных повсюду колонок. Люди улыбаются, смеются, фотографируются, визжат от восторга, предвкушая счастье, которое обязательно придёт к ним вместе с покупкой очередного зонтика, маечки или беретки.

Привет, Новая Эра. Мы так долго ждали тебя.

Стен достаёт зажигалку и «прикуривает» ряды одежды, висящей на плечиках. Он неторопливо шагает, и один за другим вспыхивают все эти модные наряды. Платья от Versace. Платки от Christian Dior. Сапоги от Chanel. Шарфы от Gucci. Рубашки от Prada. Джинсы от Giorgio Armani. Прекрасное всегда так беззащитно перед такими ублюдками как Стен. И сегодня он этим воспользуется.

Погас свет. Завизжала тревога. Люди кричат и бегут. Бегут и скапливаются возле эскалаторов и лестниц. Толпятся и пихаются у входной вращающейся двери. Пихаются и сплетаются в клубки на холодном кафеле у входа. Сплетаются и неторопливо перемалываются вращающейся дверью.

Огонь принимается за паркет и навесные потолки. Перекидывается на соседние ряды и на те, что напротив.

В этот момент из раздевалки выбегает грузный мужчина лет сорока с залысинами. Без штанов. Видимо, он примерял одежду, когда непогода застала его врасплох. Он ветром пронёсся мимо Стена.

Стен узнал его. Этот господин был штатным лектором в одной из конторок, что расклеивают свои объявления в подъездах, подземных переходах, на фонарных столбах и остановках со словами: «ПОМОЩЬ АЛКОГОЛИКАМ, НАРКОМАНАМ И ЛЮДЯМ, ПОПАВШИМ В ТЯЖЁЛУЮ ЖИЗНЕННУЮ СИТУАЦИЮ!!! У ТЕБЯ ПРОБЛЕМЫ? СРОЧНО ЗВОНИ НАМ И МЫ ПОМОЖЕМ ТЕБЕ!!!».

Он говорил, что нельзя видеть в жизни один негатив. Он говорил, что стакан наполовину пуст и наполовину полон.

Ещё он говорил, что мы должны со стойкостью и смирением переносить те испытания, что нам преподносит Господь.

Вопя и размахивая руками, он продирался к выходу, наступая на упавших детей и расталкивая их беспокойных мамаш.

Стен сплюнул. Реклама плохой не бывает.

Он вышел на лестницу, сел на ступеньки, облокотившись о перила, и закурил. Густой серый дым заползает в щель между дверью в павильон и лестничным бетоном. Стен затянулся сигаретой, запрокинул голову и закрыл глаза.

Автор: Charly Brown / Дата: 04.08.2017

Лемминги

2:31. 50 миль в час. Макс вовсе перестал следить за дорогой, руки сложил на коленях, лишь изредка поправляя руль так, чтобы машина не пересекла сплошную и не свалилась в кювет. Ногой жал только на газ. С неподражаемым спокойствием и умиротворением, так будто бы этот диалог застал нас где-то в Сливовой Долине, Макс повернулся ко мне и уточнил.

Ещё не передумал?

Что можно было ему ответить? Когда летишь по встречной полосе на такой скорости бывает трудно сосредоточиться на какой-то одной мысли.

Как думаешь нас опознают? — слова я произносил так чтобы интонацией не выдать своего беспокойства.

Макс водил новенькую Audi, и несмотря на высокую скорость в салоне было так тихо, что я слышал бешеный ритм собственного сердца.

Мы ведь не пристёгнуты. А значит скорее всего просто вылетим в лобовое стекло. — успокоил меня он. — Во время автокатастроф, если пассажир пристёгнут, зачастую он просто теряет сознание от удара и сгорает заживо. И это не самое страшное. — видимо, всё же прочтя в моем взгляде нотки играющего страха, и, судя по всему, наслаждаясь производимым эффектом, Макс с нескрываемым самодовольством поднял указательный палец. — Обгоревший труп гораздо труднее опознать, а потому твоё мертвое тело вполне может стать украшением какого-нибудь медицинского учреждения. Представь только: до аварии он был финансовым директором крупной сырьевой корпорации, важным государственным чиновником или просто голливудским актером сводившим с ума всех тринадцатилетних школьниц. Но после смерти его опустят в прозрачную стеклянную тару наполненную формальдегидом и будут водить студенческие экскурсии — полюбоваться его сморщившимся обгоревшим трупом. Вот умора. — Макс широко улыбнулся.

Да, пожалуй. — вяло отреагировал я.

4:17. 80 миль в час. Пальцы, которыми я зачем-то накрепко вцепился в кожаную обивку кресла начали белеть. Шум барабанящего по стеклам дождя временами перемежался скрипом дворников, строгая периодичность которого будто отсчитывала время до столкновения. На улице ночь и хотя мы едем уже минут пять на достаточно высокой скорости по встречной полосе, своего «счастливого водителя» мы так ещё и не встретили.


За пол часа до вышеописанных событий я как обычно валялся на диване с книжкой потягивая свой Southern Sour. Звонок в дверь. Шлёпая до входной двери, я попутно смотрю на часы и, щёлкая дверным замком, уже знаю кого я могу увидеть за дверью в такое время. Так и есть — Макс, в фривольной позе облокотившийся на дверной косяк. Лицо его выражало такую печаль и усталость, что если бы мне нужно было выбрать фотографию для его надгробной плиты я обязательно попросил бы его замереть пока я сбегаю за фотоаппаратом.

Не спишь? — устало ухмыльнулся он. Зрачки у него сужены, моргает так медленно будто это доставляет ему невыносимую боль. Ясно: опять наглотался таблеток.

Если бы жизнь нуждалась в рекламе, Макс был бы самым дрянным ее агитатором. И я уже привык к этому. Но сегодня его взгляд был каким-то особенно пустым и безжизненным. Жутковатое чувство, будто бы разговариваешь с мертвецом.

Не сплю. — не стал утруждать себя пространным приветствием я.

Для нормальных людей подобная лаконичность обычно служит выражением антипатии к собеседнику, свидетельством нежелания общаться. Для меня же такое поведение было скорее стилем жизни. Оно было следствием жгучей к ней ненависти, неудовлетворённости ею. Что самое отвратительное, любой психически здоровый человек взглянув на мою жизнь вряд ли нашёл бы поводы для такой ненависти. «Руки, ноги целы? Хорошо. Родные и близкие живы, здоровы? Ещё лучше! Есть машина, дом, любимая работа, успех в личной жизни? Вообще замечательно! Так чего же тебе ещё нужно?!».

Человеколюбие никогда не числилось в списке моих благодетелей и все же общение с людьми как-то развеивало эту тоску. Но и оно уже давно меня не вдохновляло, а потому общение даже с самым интересным в мире собеседником не возбудило бы во чрезмерной любезности.

Ты хочешь умереть? — с места в карьер спросил Макс.

Я отшатнулся, разлил коктейль споткнувшись о вешалку и грохнулся с ней в обнимку на пол. Я знал Макса с детства. Мы вместе учились в школе, затем в институте, а позже стали вместе проводить время в шумных пятничных барах и дымных квартирных попойках. За те без малого тридцать лет, что я его знал с абсолютной точностью о нём я мог сказать лишь одно — никогда не знаешь что взбредёт ему в голову. Его поступки часто выходили за грани того что можно было объяснить логикой и здравым смыслом. Не то что бы меня так уж пугала столь близкая перспектива смерти, но и оказаться приконченным собственным же другом детства... Я находил это несколько унизительным и, пожалуй, немного нелепым.

Макс лениво наблюдал за тем как я судорожно пытаюсь выпутаться из кучи всяких пальто, курток, кофт, головных уборов, зонтиков и накидок.

Дружище, ты же не думаешь что я пришёл к тебе с револьвером? — Зевая отреагировал он. — Каждому своему подопечному Бог даровал право выбора, стало быть и у тебя оно есть.

Отчаявшись бороться с нажитым мной текстилем и осознав что угроза миновала, я взял передышку.

Макс прошёл в холл, закрыв за собой дверь, ловким движением выудил из кармана сигареты, закурил и продолжил:

В средние века у инквизиции был один любопытный метод проверить виновность подозреваемого — «испытание водой». Испытание заключалось в том, что человека связывали по рукам и ногам и бросали в воду. Выплывет — значит виновен и будет приговорён к смертной казни. Смертельный исход же служил доказательством невиновности подсудимого, несмотря на то что свой билет на небеса тот уже получил.

Не понимаю к чему ты клонишь. — хмуро откликнулся я, когда наконец расправился со своими пожитками и принял вертикальное положение. Разговор снова начал обретать угрожающюю форму и я уже мысленно стал перебирать поводы которые я мог бы дать Максу чтобы ему захотелось связать меня и бросить в воду.

Сейчас ночь и окружная дорога почти пуста. Всё что нам нужно — это только выбрать участок дороги, где поменьше постов, засечь таймер и... Теперь понимаешь?

Я долго с недоумением смотрел на Макса. Беспокойство о своей безопасности сменилось попытками разобрать смысл его слов. Какие дороги, какие посты, какие таймеры?

Понимаю, ты чокнулся.

Макса, кажется, расстроила такая резкость и он понуро уселся на стоявшую у входа тумбочку.

Он стал внимательно рассматривать меня исподлобья, выпуская густые клубы свинцово-серого дыма. Градус неадекватности происходящего неумолимо рос. С минуту помолчав он прищурил один глаз и спросил

Когда ты в последний раз был в церкви?

Ма-а-а-кс... — завыл я. Таблетками дело явно не обошлось и Макс чувствовал себя замечательно. Я же никак не попадал на его волну и этот разговор не доставлял мне особого удовольствия — Ты смотрел на часы?

Когда постился, молился? Праздновал рождество? Служил мессу? — Макс прислонился спиной к стене, вытянул ноги, запрокинул голову и разглядывая узоры на потолке продолжил. — Жил был один мальчик. Когда он перерос Санта Клауса и Зубную Фею ему захотелось чего-то большего. Ему захотелось бога. Но после того как он открыл для себя учебник по биологии за девятый класс Бог потерял для него всякую романтическую привлекательность. И мальчик стал хныкать о лжи и предательстве. Стал требовать, не давая взамен. А ты вообще хоть на что-то готов ради Него? — он бросил на меня выразительный взгляд. — Испытание водой — это не просто очередной изуверский метод казни. Как человек лежащий на дне реки со связанными конечностями под пятидесятифутовым слоем воды может выжить? Да никак. Его может спасти только чудо.

Что всё это значит? — сквозь пелену его наркотрипа пробивались обрывки сознания, но я всё еще не до конца понимал к чему он клонит.

Мы возьмем мою машину, выберемся на окружную трассу, выберем участок дороги, где меньше вероятность встретить блюстителей закона и вырулим на встречную полосу. Нужно ограничить время, скажем минут десять, и засечь таймер. Шансы на выживание в таких условиях близки к нулю. Но Он не должен нас убить, понимаешь?

Ты решил сыграть с Ним в русскую рулетку?

Именно. Здесь есть лишь два варианта дальнейшего развития событий. Первый — мы выживем и это докажет существование Его воли. Это модернизированное «испытание водой». Конечно, стоило бы проконсультироваться с папой касательно адекватности такой модернизации, но на это нет времени. Наше выживание будет не только обвинительным для нас приговором, но и свидетельством о Нём. Чудо! Это то что мне нужно.

А второй вариант?

Ну... Он куда прозаичнее. До того как время выйдет мы расколошматимся о первую же встречную машину. Мы ничего не докажем. Мы просто погибнем, но... — Макс театрально вздохнул — Раз Его нет, то и дальнейшая жизнь смысла не имеет. В любом случае мы ничего не теряем.

Я задумался. Мысленный образ Костлявой материализовался у меня в прихожей. Вид у неё вполне каноничный: тело облечено в чёрную мантию, на голове капюшон из под которого не видно лица, выступающие из под мантии ступни и кисти рук сверкают белоснежными костяшками. Она уселась Максу на колени и нежно обняв его за шею изрекла приторным старушечьим шепотом:

Какая в сущности разница? Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра. Как там у вас? «Все дороги ведут...» Э... Ха-ха, в Рим, ну конечно же в Рим.

Я пожал плечами. Почему бы и нет. В конце концов, это гораздо веселее, чем умирать в собственной постели от какой-нибудь старческой болезни, отмахиваясь из последних сил от назойливо жалеющих тебя родственников.

Я надел пальто и запер дверь, так будто боялся простудиться или стать жертвой ограбления.

Когда за нами закрылись двери лифта в голове бегущей строкой повторялось лишь одно слово: безразличие, безразличие, безразличие... Безразличие ко всему: к своему имуществу, своему общественному статусу, своему здоровью, своей судьбе, к своему прошлому, будущему и настоящему. Вопроса «зачем я это делаю» не было даже на горизонте. Зато вопрос «почему бы мне этого не сделать» появлялся в голове снова и снова, но ответа не находил.

Тесные стены скрипучего лифта назойливо напоминали о неизбежном будущем. Кем бы ты ни был при жизни, чем бы ты ни занимался рано или поздно, так или иначе... обдолбанный друг детства прокатит тебя по встречной полосе.

Мы выходим из подъезда и садимся в машину.


6:53. 90 миль в час. Мокрый скользкий асфальт. Трезвый, но убитый водитель. Темнота. В голове вспышками проносятся воспоминания. Вот мама готовит яблочный пирог на мой день рождения. Вот я ищу яйца спрятанные пасхальным кроликом. Вот украшаю рождественскую ёлку. Вот получаю диплом. Вот делаю жене предложение.

На меня нахлынули запоздавшие мысли о смысле и так как из этой машины Максу никуда не деться, он стал жертвой моего сентиментального настроения:

Макс, как так получилось? Неужели всё... просто так?

В этот момент откуда-то сзади послышался громкий хлопок.

Бах! Я вздрогнул и обернулся. На заднем сидении Смерть открыла упаковку с попкорном.

Не знаю. — Макс сразу же понял о чём речь. — Ты появился потому что твой отец регулярно оставлял своё семя в чреве твоей матери, в то время когда у той была овуляция. Ты всё ещё ищешь здесь какой-то смысл? Напрасно. Смирись.

Вообще-то... — возразил было я, но Макс мигом поймал в моём тоне возмущение и тут же перебил:

Ой, прости, я конечно же, почти наверняка задел в тебе какие-то нежные чувства. Понимаешь, дело ведь не в тебе. Никто не спрашивал твоего мнения о жизни, перед тем как тебя зачать. Кроме того что в качестве одного из многих миллиардов сперматозоидов в отцовском семеннике ты был не в лучшей форме для бесед о мировоззрении, никто бы и не стал спрашивать твоего мнения.

8:17. Макс продолжает:

Люди заводят детей не для самих детей, а чтобы удовлетворить свои нужды и потребности. Они заводят абстрактных детей, твоим родителям наплевать на твою индивидуальность. Из тебя мог бы вырасти совершенно другой человек, с другим характером, привычками, складом ума и это бы их устроило. Грубо говоря, тобой просто попользовались как продуктом в шуршащей целлофановой обёртке из супермаркета.

Нет! Нет! — отчаянно отмахивался я. — Ты сумасшедший!

9:02. Чем дальше заходил наш разговор, тем увлечённее Смерть на заднем сидении хрустела попкорном, а Макс продолжал:

Разведение — слово больше подходящие для скота, не так ли? Но задумайся, если ты не имел права отказаться от этой затейливой идеи появления на Свет Божий, то велика ли между вами разница? Сам факт твоего сознательного существования — результат насилия над тобой в самом начале твоего пути. В каком-то смысле, ты сам — плод извращённого садизма твоих родителей. Свои проблемы твои родители успешно решили за твой счёт, настало время тебе решать свои. Каждый из нас — просто случайность, с какой стороны не посмотри. Случайно приходишь — случайно уходишь. Так что смысла задумываться и сожалеть нету, просто забей!

После слов Макса на меня нахлынула апатия. Я разжал пальцы, откинулся в кресле и устроился поудобнее. Макс одобрительно улыбнулся.

«Не задумываться и не сожалеть». — язвительно передразнивал я. — Может быть научишь?

Я старался не думать о том что в любой момент может появиться машина, которая превратит нас в лепёшку или нашу машину дёрнет и она врежется в фонарный столб, но чувствовал как меня заполняет нервозность и напряжение.

Чего ты хочешь? — неожиданно спросил Макс.

Свободы — также неожиданно для самого себя ответил я. — Я больше не могу дышать всей этой мерзостью, я хочу хотя бы вздохнуть спокойно. Мне нужно хоть что-то что ещё не пропиталось зловонным мещанским гноем. Хоть что-то святое, Макс.

И только то? — хмыкнул он.

Последнюю минуту я то и дело смотрел на таймер. 9:20, 9:27, 9:35, 9:41, 9:53.

Таймер запищал. Я выдохнул. Наконец-то. Надеюсь я не поседел.

Макс, судя по всему не разделял моего восторга. Он скосил глаза на таймер, но и не думал сбавлять скорость. Я оцепенел. Схватив таймер, я протянул его Максу чуть ли не ткнув им ему в лицо, но тот молча взял его и выбросил в окно. Механизм ударился об асфальт и разлетелся на тысячу осколков. Макс вложил мне в ладонь полуторадюймовую блестящую монету.

Знаешь когда свобода из псевдоинтеллектульной болтовни перерождается в действие? — лицо Макса выражающее абсолютное безразличие периодически озаряется проносящимися мимо фонарями.

Я молча разглядывал монету. Это был доллар с изображением статуи свободы.

Свобода — это ни преступление, ни отрицание и ни отречение. Свобода — это теракт. Бунт заключённых против своих надзирателей. — осторожно чеканил слова Макс. — Восстание. Чёрная месса. Кровавая оргия. И чем зрелищнее, тем лучше.

И ты заправил полный бак? — скосив взгляд на приборную панель, осторожно протянул я.

Макс сосредоточенно кивнул.

В этот момент на горизонте появилась машина. Я сощурил глаза. Это был Caterpillar полный строительного песка. До момента встречи с грузовиком оставались считанные секунды.

В последние мгновенья перед смертью жизнь вовсе не проноситься у тебя перед глазами. Обычно в такие моменты ты слишком занят текущим положением дел, чтобы раздумывать о чём-то постороннем. Лично я думал о том чтобы выпрыгнуть из машины. 90 миль в час — даже если выживу, то уж точно останусь инвалидом. За долю секунды до встречи с грузовиком время почти остановилось. Оно стало вязким и тягучим, а мир вокруг превратился в фильм замедленного воспроизведения. Последний вздох, будто право на предсмертное желание пленнику приговорённому к расстрелу. Право данное с доброго плеча его палачей.

Ну вот и всё. Приплыли.


Отчаянно яркий рассвет, играющий лучами в стекающих по обступившим дорогу растениям каплях прошедшего накануне дождя и благозвучное пение птиц грубо резонировали с гнетущей атмосферой зрелища разбросанных по дороге следов минувшей этой ночью аварии. Водитель Caterpillar'а, больше походивший на кожаный мешок набитый фаршем, сложился в нелепой позе в центре бордового пятна на асфальте. Вылетев через лобовое стекло он пролетел ещё футов тридцать пока не встретил свою смерть от удара головой об асфальт. А внутри жутко покорёженного легкового автомобиля дымились обугленные трупы двух неизвестных.

Автор: Charly Brown / Дата: 21.07.2017

Об авторе

https://vk.com/id368320285

Произведений: 5
Получено рецензий: 1
Написано рецензий: 0
Читателей: 8