Сергей Анатольевич НикулинЪ

Сергей Анатольевич НикулинЪ

Избранные авторы
В избранных авторов

Список пуст

Произведения автора

Страница Дневника. Два дня из…

Посвящается моей соратнице


I

Зима, Москва,
Снег, вечер,
Слякоть, ветер,
Москва-Река,
Машины, мост,
Метель, сирены,
Ночь, фонари…
Кафе, меню,
Чай, бутерброд.
Позёмка, гололёд,
Подворье храма,
Кодовый замок,
Палаты, келья,
Койка, сон...

Спи, мой друг!
Мы устали за день.


II

Ночь прошла.
Наступило утро —
За окном ещё мгла,
Но шумит уж Москва...
Просыпайся, друг,
В церковь идти пора,
Где при свете лампад
Проступают сквозь время
Немые лики,
Где протяжно гундосит поп,
Да на клиросе внемлют
Ему монашки...


III

Храм, служба,
Трапезная, завтрак,
Молчанье, проповедь,
Нудьга и скука…
День, суета,
Контора, министерство,
Окно, бумаги, секретарша,
Метро, вагон.
Посёлок на Рогожке,
Кот в трапезной и соловьи —
Кусочек маленький Руси.
Казак, митрополит,
Владыко, «маскарад»,
Метро «Сад Ботанический»,
Тарковский, Шпаликов, Шукшин,
ВГИК, киностудия, ВДНХ,
Каток, ракета, паровоз,
Промокли ноги,
Самолёт, сортир.
Опять метро,
Вагоны, лязг и свист,
Киоск, носки купили,
Царицыно, перрон.
Уж ночь,
Зал ожидания, бомжи.
Просмотр фото в электричке,
Два неизвестных:
Шляпа, шарф, жиды,
Закрытый тамбур,
Дрожь, опасность…
Станция, перрон,
Мост, лестница,
Менты, агенты.
Автобус...
Имя, имя, имя —
Мы вместе, мы сильны,
Неуловимы и непобедимы!
Дом, коридор, объятья,
Сигарета…
Два флага на стене.
Плита, чай, кухня,
Мирная беседа,
Желание уснуть,
Кровать и сон.


IV

Спи, милый друг!
И тем приятней сон,
Что минул день суетный,
И вместе с ним заботы
Время поглотило.
Наутро новый день
Наполнит смыслом
Жизнь младую!


Москва – Серпухов, 25 декабря 2014 г.
Автор: Сергей Анатольевич НикулинЪ / Дата: 05.07.2015

Всё на святой алтарь!

I

Утвердилось мнение, что жизнь человека должна быть непременно чему-либо посвящена: ремеслу ли, науке, искусству, работе, примерным занятиям, или какой-нибудь там идее. Я же говорю: жизнь не должна служить чему-либо вообще; любое занятие или работа, все «цели в жизни», наука, искусство, цивилизация служат ей. Другим словом: не жизнь во имя какой-либо цели, но ВСЕ ЦЕЛИ ВО ИМЯ ЖИЗНИ.
Что есть цивилизация, как ни воплощённое знание для поддержания и защиты жизни. В природе масса тому примеров: пчёлы живут, роятся не для того, чтобы строить соты и добывать нектар, но, строят соты и делают мёд, чтобы жить и порождать новые поколения; и муравьи живут не ради возведения муравейника и заготовки запасов на зиму, но всё это делают, чтобы выжить и жить.
Но почему человек, вопреки законам природы, должен посвящать жизнь каким-то делам, ремёслам, занятиям, служению государству и церкви? Мне ответят: «Человек существо разумное, и поэтому благородно приносит в жертву свою жизнь ради блага других. Человек должен оставить по себе след на земле».
Хорошо, начнём с жертвы. Если ВСЕ жертвуют ради других, тогда это благо останется невостребованным; а если не все, тогда благом воспользуются неблагородные и неразумные. Где ж тут проявление разума? Но именно так и происходит: те, кто жертвуют временем своей жизни, благами пользуются в меньшей степени, чем те, кто их только потребляют. Итак, вновь классы: бедные и богатые. И причина этого извечного разделения на богатых и бедных кроется вовсе не в том, что одни отняли у других. Причина в сознании! Что для человека главное. Если человек живёт, чтобы работать, то он всю свою жизнь только и делает, что работает, но не живёт полноценной свободной жизнью. А если в сознании человека главное — жизнь, то он будет трудиться как можно меньше, и больше созерцать, стяжать саму жизнь. Вот и выходит, что первые хорошо работают, но плохо живут, чаще смиряясь со своей участью и довольствуясь малым, закрывая глаза на свою нужду; вторые хорошо живут, даже если и не работают. По сути каждого дано каждому.
Теперь о следе, который, как нас убеждают, непременно должен оставить после себя человек. Будем искать ответ в природе. Спустимся с высот мудрствования о величии человека на «грешную» землю, произрастившую всё живое и нас. Взглянем под ноги: мы стоим на том, что было когда-то жизнью — мириады мельчайших осколков! от песчинки до микроэлемента в этой земле, — всё это следы оставленные существами некогда жившими,  теперь — перегной, удобрение для ныне цветущей жизни. Поистине важный след для нас ныне живущих! Доисторические моллюски оставили после себя толстые слои известняка. Подумать только: их раковины, служившие им домами, эти уникальные архитектурные мини-сооружения, ныне, спрессованные в монолит, служат человеку строительным материалом для возведения его домов и прочих архитектурных сооружений. И каменотёс, обтёсывая камень, не задаётся вопросом, был ли красив и уютен домик моллюска, каменотёс заботится о красоте своей постройки. И плотник не помышляет о том, сколько вёсен и лет радовалось своему цветущему счастью дерево, из которого он, быть может, мастерит гроб своему собрату. Точно так же Природе — этому величайшему Мастеру — не будет дела до красот, оставленных после себя человеком. Перегной, стройматериал для новых жизней, — вот тот След, что останется после нас на земле. Жизнь сама по себе оставляет нужный след, не справляясь о том у живущих.
Итак, всё служит жизни. И ошибочно полагать, что жизнь может или должна служить чему-то, что ниже её самой.


II

По типу сознания можно условно разделить людей на три типа: 1-й — это люди трудовые (их большинство); 2-й — сугубо потребители (их гораздо меньше); и 3-й тип — люди творческие (их меньшинство). Делом всей жизни людей первого типа составляет рабский труд. Жизненным кредо второго типа является потребление благ, не производя их, накопление материальных богатств и стремление к власти. Потому люди второго типа всячески заинтересованы, что бы как можно больше людей первого типа ставили во главу угла своего существования только работу. Они проникают во власть, они используют творческий потенциал людей третьего типа, чтобы они своим творчеством, в литературе, искусстве ли, журналистике, утверждали идею «работать и жить ради придуманной высшей цели».
Здесь надобно уточнить понятие «работа». Работой я называю тот труд, который сам по себе не приносит радости, который есть бремя, — рабский труд. Глагол «работать» происходит от существительного «раб». Мы никогда не скажем о технике, о машине, двигателе, что он трудится, но… работает. Машины не трудятся, они работают. И человек, который работает (выполняет не свободный труд), есть та же машина — робот. Работе я противопоставляю свободный труд — труд, который созидает новое, и процесс которого приносит духовное /эстетическое, творческое/ наслаждение. Всякий свободный труд есть Творчество! Творческий труд человека — труд, созидающий самого человека! Если же труд, «созидая» кирпичи, здания, мебель и прочие необходимые вещи и, даже, произведения искусства и литературы, требует, будто молох, жертв самой жизни, такой труд — рабский труд и творчеством не является. Игра ребёнка, возводящего на берегу моря песочный замок, который высохнет и осыплется, или будет смыт морскою волной, есть настоящее творчество, радующее и развивающее молодую жизнь. Но всякая игра того же ребёнка, навязанная ему насильно, какой бы она замечательной ни была, будет для него не творческим актом, а необходимой работой.
И вот, чтобы человеческие массы не тяготели к свободному творческому труду, тип потребителей, находящийся у власти с помощью придуманной ими системы воспитания, образования, законов и пропаганды дезориентирует сознание человека. Человеку с детства внушают, что он родился не для того, чтобы просто жить, но живёт для достижения той, или иной высшей цели, и чтобы достичь её, нужно приложить массу усилий и уйдёт много времени — годы, а то и вся жизнь. И когда человек впитает в себя эту ложь, то уже не составляет труда убедить его, что он принадлежит обществу, государству (т. е. подданный ) или монарху, конкретному вероисповеданию, и, что он должен любить эту систему рабовладения и называть её не иначе как Родиной (с большой буквы). И вот, эта суррогатная родина начинает облагать своего раба всевозможными податями и требовать от него разных подвигов — трудового, социального, ратного… Великим подвигом считается, когда раб отдаёт свою жизнь во имя насущной идеи, выдвинутой потребителями у власти. И не важно, что идеи и цели меняются, важно, чтобы готовым был раб по первому зову властителей ринуться в бой на собрата и сложить свою голову в грязной кровавой склоке, именуемой с пафосом «священной войною». Правитель из числа потребителей (по-новому президент) за это посмертно медальку даст, а церковь (разновидность другой потребительской власти) возведёт убитого в ранг святых. И всё правильно: геройски и канонично! Цель достигнута! Жизнь загублена. Ради чего? — вопрос! Нелепость? Да. «…Нелепости слишком нужны на земле, — как сказал Достоевский. — На нелепостях мир стоит…».  Мир нелепого  несвободного человечества, — заключаю я.
Причина же торжества нелепости проистекает не столько от господ-потребителей, сколь от сознания рабского, приученного прилежно работать, а не свободно трудиться.


III

Третий тип — люди творческие — живут ли они полноценной свободной жизнью? Исполняя заказ потребителей-паразитов, они тоже ведь несвободны. И нельзя назвать выполнение ими заказа творчеством. И лишь те, кто не работает на потребителей — свободны в творчестве, платя за свободу творчества личной свободой. Паразиты-правители, применяя власть, отправляют свободных духом в казематы и ссылки, психбольницы и лагеря. И церковь разжигает для них костры инквизиции, предаёт анафеме (как Льва Николаевича Толстого). И киллеры убивают учёных в подъездах.
Но что есть это самое творчество, этот свободный труд, ради которого человек не страшится изгнания, заточения, пыток и смерти? Ответ можно найти в Природе, где жизнь не служит вымышленным идеям и целям заоблачным, и где смысл жизни остался подлинным. Наивным будет полагать, что смыслом жизни мириад моллюсков доисторических было создание стройматериала для человека. Красота, совершенство форм и точность «расчётов» раковин были важны не менее для их обитателей, чем для нас красота скульптур или полотен знаменитых художников. Ведь, какая пропорция, сколь изящны бывают простые ракушки. Красота в Природе — явление не случайное, и имеет для жизни значение неоценимое. Красота не бывает по принуждению или в силу долга. И форма, и цвет, и пропорции, и гармония, — всё это на службе жизни: укрытие от врага, мимикрия и маскировка, привлечение живой пищи, самца, или самки, создание настроения, безопасности и покоя. Здесь жизнь моллюска не ради украшения раковины его, но красота и гармония во имя полноты его жизни, во имя её продолжения. Вот это и важно для жизни как таковой; тогда как оставленный ею след, для неё значения не имеет. Следы, оставленные живыми существами в виде известняка, угля, или нефти, важны для Природы в целом, как сырьё, как материал, как пища для новых жизней. Палеонтология свидетельствует о том, что за миллионы лет своего существования крошечный моллюск видоизменил поверхность планеты, создав так называемый меловой период. Пользуясь продуктами его жизнедеятельности, последующие формы жизни в свою очередь видоизменяют облик Земли на больших пространствах, в больших масштабах и за краткий срок, — человек проник в космос, недра, атом. Таким образом, вполне объяснима роль человека на Земле — он, как и доисторический моллюск, видоизменяет материю планеты, а вместе с тем видоизменяет и Дух её. Значит, для Природы смысл существования и человека, и червя, и микроба — видоизменять материю. Таковы законы биологии. Но законы Духа жизни иные. И если смысл существования жизни для всей Природы заключается в той материи, которая после жизнедеятельности остаётся видоизменённой, то смыслом жизни для обладающих ею, является сама жизнь. Жизнь во имя жизни! жизни как высшего творчества. Подмена смысла жизни (красоты и творчества) смыслом существования (следом, целью), лишила человека первозданной природной гармонии, лишила свободы и настоящего счастья.
Творчество — это откровение Красоты, открытие Красоты, которой насыщается жизнь. Той самой Красоты, что являет Истину, которая делает человека свободным, Красоты, что спасает мир.  Творчество это основание и вершина — основа и результат жизни; это сама Жизнь.
Живите: созерцайте, любите, творите, радуйтесь! Собирайте сокровища для души в душе. А Природа сама сохранит наш след, сделав его строительным материалом для новой жизни. Творчество это жизнь! А жизнь есть бог — многогранный бог,  многоликий. Всё во имя жизни! Всё на её святой алтарь!


IV

ЗАКОН СОХРАНЕНИЯ ЖИЗНИ, ИЛИ ЖИЗНЬ РАДИ ЖИЗНИ


Если смыслом жизни есть сама жизнь, тогда нет зла в том, что один вид жизни отнимает жизнь у другого; что одно живое существо употребляет в пищу другое. Ибо живое существо повинуется высшему закону жизни — сохранение самой жизни.
Известно, что когда птенцам сов не хватает корма, то сильные съедают слабого. В периоды засухи может корма не быть совсем, и тогда в живых останется один птенец, самый сильный. В этой ситуации нет того, что человек именует убийством, злом. Здесь основной закон жизни в действии — выжить. Слабые птенцы сыграли роль своеобразного живого «холодильника», кладовой, в которой хранилась пища на чёрный день, для спасения вида. Жизнь не погибла, и это главное.
Значит, основной закон жизни заключается не в конкуренции и борьбе одного вида с другим за выживание, но в ЖЕРТВЕ слабой жизни, слабого вида, в пользу сильного; природа жертвует существованием менее жизнеспособного существа или больного в пользу жизнеспособного и здорового. Известно, что хищником съедается в первую очередь больное животное. А когда хищники сыты, стада мирно пасутся подле сонных стай. Жизнь не борется с жизнью за место под солнцем, но жертвует собой ради жизни.
Кто-то из учёных заметил: «Для природы не важна жизнь отдельной особи, для неё важно сохранение вида». Я же говорю: для природы не важны виды, иначе бы она не допустила исчезновения многих из них; для природы важна жизнь как таковая; жизнь в той форме, которая выживет, сохранив тем самым саму жизнь. И если вдруг на планете, как в гнезде совы, не окажется корма для всех, то жизнь сохранит себя, принося в жертву наиболее слабые свои виды.
Жертва жизнью во имя продолжения жизни и есть Закон сохранения жизни.


30 августа 1998 года, г. Керчь


Иллюстрация автора.
На снимке: доисторические слои на обрывистом берегу озера Чокрак в Крыму.

Напечатано: Республиканская газета «Слово».
Автор: Сергей Анатольевич НикулинЪ / Дата: 14.06.2015

У Балжия

«Никого не будет в доме,
Кроме сумерек одних…»


Наступает вечер — один из слякотных вечеров зимнего Крыма — и тут же ночь. Мы — студенты училища — проводим эти зимние вечера по-своему — собираемся в  небольшом частном доме у сокурсника Вовки Балжиева, пьём сухие крымские вина, и хмельные болтаем всю ночь до утра.
Вот и сегодня мы бредём в полутьме симферопольских переулков к Балжию.
У Балжия, как всегда, многолюдно. Разговоры, веселье, шум… И знавшая виды магнитола «Весна», будто силясь перекричать эту ночь вне закона, надрывается хрипом Высоцкого:

Что же ты, зараза, бровь себе побрила,
Ну для чего надела, падла, синий свой берет?
И куда ты, стерва, лыжи навострила,
От меня не скроешь, ты, в наш клуб второй билет.  

Где-то зА полночь шум стихает. И уставшая молодёжь разбредается парами по углам «заведения». В комнатах гасят свет. И слышится в темноте то шёпот, то обрывки приглушённой песни: «…Пробежит вторженья дрожь… тишину шагами меря… ты как будущность войдёшь…». От стен и вещей тянет сыростью. В дымном прокуренном воздухе запах пряных домашних колбас, молодого вина и помады. В углу на диване блуждающий огонёк сигареты. Вот он разгорается ярче, и его тёплый матовый свет вырывает из тьмы нежное личико молоденькой куртизанки. Огонёк искрится в её глазах — она затягивается, и видно, как девичьи губы, ещё хранящие на себе жаркого поцелуя след, нежно объемлют сигаретный фильтр. Огонёк подрагивает, слабеет, и красивый девичий лик вновь погружается в эту сырую пахучую мглу.
Молодое вино крымских гор кружит голову, будто стоишь на вершине этих самых гор; табак мутит разум, и паришь как в невесомости; и молодые разгорячённые страстью тела довершают образ романтической вакханалии.
…………………………………………………………………………………………….
Серый предутренний свет струится сквозь узкий проём не задёрнутых старых портьер.
Утро. За окном первый снег. Мы идём полусонные по заиндевелым улицам Симферополя. В восемь первая пара в училище. Ночь прошла. Домашнее задание нами не сделано.
…………………………………………………………………………………………….
Сегодня в училище было много уроков и опять много задали на дом. Но как же не хочется сидеть, уткнувшись в учебник. А за окном уж вечер. И опять мы бредём к Балжию…


Керчь, 2011 г.
_________
Фото автора: Симферополь, 1976 г.
Автор: Сергей Анатольевич НикулинЪ / Дата: 17.03.2015

Убийца

Ранняя крымская весна ещё только начинала вступать в свои права. Солнечных дней становилось всё больше и больше. Снег уже успел растаять, и теперь от земли тянуло приятной грибной сыростью.
Егорка, как и все мальчишки, любил поспать подольше. Но сегодня проснулся рано. Увидев за окном свет, он вскочил с кровати и, наскоро одевшись, выбежал на улицу. Солнышко поднялось и уже пригревало, но ветерок, дующий с моря и хранящий ещё холод зимы, обдавал лицо прохладой.
Егоркин дом стоит на высоком холме, возвышаясь над всей округой. Небольшой двор, летом укрытый под сенью трёх старых акаций и утопающий в зелени кустов шиповника, сейчас ещё гол, и всё его хозяйство, от курятника до собачьей конуры, представлено взору. Со двора открывается необозримая панорама: видна вся деревня с её красными черепичными и серыми, потемневшими от времени шиферными крышами; будто серп, изогнулась она, повторяя очертание бухты, по обоим краям которой два мыса врезаются в море вековыми, поросшими мхом и лишайником, скалами; по берегу разбросаны силуэты рыбацких лодок и байд; а далее, до самого горизонта, раскинулось море! Когда на деревьях появятся листья и зелень виноградников начнёт буйствовать, домов станет почти не видно, — всё канет в изумрудном живом океане. И воздух наполнится ароматом цветущих садов, пчелиным жужжаньем и пением птиц.
Егорка подбегает к умывальнику во дворе, набирает полные ладошки холодной, колющей пальцы воды и, плеснув в лицо себе колкую свежесть, бежит через весь двор в сарайчик, служащий кухней, — слышно, как бабушка что-то жарит, готовя завтрак.
— Такая рань, а ты уже на ногах, — разводит руками бабушка и, увидев мокрое лицо внука, снимает с гвоздя цветастое полотенце. Егорка ныряет в него, вдыхая тёплый дух кухни, крепко поселившийся в его махровом теле.
— Вчера дядя Лёва обещал, что сегодня покатает нас с Валеркой на своей байде. Ты разве забыла? — удивлённо спрашивает он, усердно вытирая щёки, отчего они покрываются лёгким румянцем.
— Так ведь вечером, после рыбалки, — усмехается бабушка. — Ну уж раз встал так рано, садись за стол, первым снимать будешь пробу, — и она ставит на стол большую чашку с оладьями.
Пока Егорка ест, бабушка рассказывает ему последние новости:
— Опять этой ночью соседский кот был у нас в сарае и нашкодил. Ты, как поешь, поможешь вместе с Валеркой поймать его…
Валерка — внук соседа дяди Лёвы. Он одногодка с Егоркой. Валерка по натуре своей человек драчливый, задиристый, потому Егорка предпочитает играть больше с другими, или один, хотя тот каждый день появляется на их дворе.
— Хорошо, бабушка, только я сначала на море сбегаю, — отпивая молоко из кружки, обещает он.
Бабушка у Егорки лучше всех. И, по его мнению, добрее, чем она, бабушек нет. Бабушка — его самый лучший друг. И он часто, когда на улице непогода, проводит время возле готовящей обед, или стирающей бабушки. Вечера они тоже часто проводят вместе: штопает ли бабушка носки, гладит бельё ли — Егорка всегда рядом. Занимаясь каким-либо своим немаловажным делом, он задаёт ей многочисленные вопросы, накопившиеся за день. Бабушке он доверяет свои самые сокровенные тайны, зная, что никто другой не сумеет хранить их так, как бабушка. Егорке пошёл шестой год, и бабушка, в отличие от других, считает его взрослым, потому доверяет ему массу серьёзных дел: то картошку почистить, то двор подмести, то наносить ведёрцем воды из криницы.
Позавтракав, он убегает к морю. Коснувшись ладошкой прозрачной, пахнущей водорослями, воды, он думает: скоро вода будет тёплой, и тогда можно играть с волнами не боясь замочить ног, а когда наступит лето — купаться, нырять…
Егорка родился у этого моря. Когда был совсем уж маленьким, бабушка с ним на руках гуляла по берегу, а он спал под шум морского прибоя. А когда Егорка подрос, то стал замечать, что море бывает разным: и безмятежным, и грозным; особенно осенью, когда шум больших волн за окном всю ночь слышен в доме. И понял Егорка — море живое. И как свойственно людям его возраста, он считает море своим ровесником и, так же, как бабушку, другом.
Убедившись, что вода и сегодня ещё холодная, он продолжает сидеть на корточках и мечтать, как выйдет сегодня на байде в море… можно представить себя помощником капитана, и капитан мне позволил бы постоять у штурвала… Жаль, что на байдах не бывает штурвалов…
Но тут он вскакивает и бежит к дому, вспомнив, что обещал бабушке поймать кота.

Кота ловили недолго. Полудикий, весь исхудавший и голодный он сам пришёл к куску маргарина, который бабушка положила в виде приманки на тетрадный лист возле сарая. Вдвоём с Валеркой они подкрались, когда кот с жадностью ел маргарин. Егорка ловким прыжком оказался рядом и, схватив кота, прижал костлявое тельце его к земле. Потом кота посадили в мешок, сделанный из старой рыбацкой сетки, и сосед Дядя Лёва понёс этот мешок на берег. Егорка и Валерка шагали рядом. Шерсть перепуганного зверька торчала сквозь клетки сетчатого мешка, и всё его тело как бы состояло из кубиков этой шерсти.
Когда до берега оставалось совсем немного, кот вдруг почувствовал, что должно произойти что-то страшное: заметался, вцепился когтями в сетку, пытаясь вырваться. Егорке вдруг стало жаль кота. — Ведь он хочет жить, — подумал Егорка, — разве кот виноват, что ему хочется кушать, а в двери сарая дыра?..
Тут дядя Лёва приостановился, затягивая мешок. Егорка подбежал, ухватился руками за его огромную волосатую руку: — Дядя Лёва, дядя Лёва, отпустите его, ему страшно, он…
— Да что ты вцепился, как клещ, — отрывая Егоркины руки, загудел своим басом дядя Лёва. — Не мешай! Ан нет, ступай домой.
И, потуже затянув верёвкою край мешка, ускорил шаг.
Егорка шёл следом, потом остановился и смотрел вслед удаляющемуся дяде Лёве с сеткой, в которой хрипло мяукал кот, и бегающему вокруг деда Валерке. Вот они дошли до самой воды. И Егорка увидел, как сетка взлетела над водой, а кот громко и жутко завопил. Всплеск — и стало тихо. Какое-то время Егорка стоял недвижимый, в оцепенении. Тяжёлый, душащий ком подкатил к горлу. И слёзы сами собой покатились по его детским щекам, оставляя влажный след. Море — его лучший друг? — поглотило, задушило в своей лазурной прохладе ни в чём не повинного кота. Круги на его поверхности и… больше ничего: ни малейшего волнения, ни гнева, ни бури!.. — оно было спокойно, будто ему безразлично, кого и за что топят в его водах. И эта красивая лазурная гладь, которой любовался Егорка ещё утром, показалась ему сейчас зловещей. Он сорвался с места и побежал обратно, к дому.
Во дворе бабушка вышла из кухни и несла в дом чайник.
— Бабушка, ведь мы ему кушать дали. Ты же видела — он голодный был. А потом взяли и утопили. За что? — сквозь слёзы говорил он. А она прижала его к себе и стала успокаивать: — Не плачь, Егорушка, ведь он нехороший был. Шкодил, вот мы его и наказали… Ну успокойся, теперь уже всё… Слезами горю не поможешь. Пойдём в дом. Скоро кушать будем, — говорила она, вытирая ему слёзы.
— Кушать? — подумал Егорка. — Нет! Он не хотел кушать, он теперь ничего не хотел! А с дядей Лёвой он ни сегодня, ни завтра, никогда в жизни не сядет в лодку, никогда! Разве можно с жестоким и равнодушным выходить в море? Нет! Ни за что!
Он подошёл к тому месту, где только что сидел кот: здесь лежал тетрадный лист с жирным пятном и совсем маленьким, недоеденным кусочком маргарина; и вновь на глаза навернулись слёзы.
И тут Егорка вдруг понял, и от этой ужасной мысли у него сжалось сердце: ведь он тоже виновен в смерти кота и, может быть, больше всех. Он отчётливо представил, как подкрался сзади и потом схватил зверька — как подло это теперь представлялось. Если бы не он, взрослым никогда бы не поймать кота. Он и только он — главный убийца!
Слёзы застыли в его глазах; они не подступали теперь к горлу и не душили его, как прежде. Другая боль жгла его мозг и сердце — боль совести. И никакие извинения не могли бы теперь помочь избавиться от неё. Поздно было виниться.

Он посмотрел в сторону моря. По тропинке, ведущей ко двору, шёл сильный дядя Лёва и рядом с ним вприпрыжку бежал Валерка.



Москва, 1983 г.

Рассказ опубликован в Независимой православной газете «Слово»
Автор: Сергей Анатольевич НикулинЪ / Дата: 16.03.2015

Белая бабочка

Он был сирота. Ему исполнилось восемь, когда неизлечимая болезнь приковала его к постели. Врачи говорили разное: одни — что, возможно, будет жить, но… в инвалидном кресле; другие сомневались и в этом. Последняя операция расставила точки над «i», положив конец разногласиям медиков.

     — Дядя Серёжа, мне не говорят, но я слышал, что мне ещё жить целых два года. Слово «два» он произнёс протяжно, нараспев. — Я так рад, будет ещё зима и два лета… А когда весна, тогда много интересного, правда, дядя Серёжа? …А если смерть придёт раньше? Очень страшно бывает ночью, когда проснулся, когда совсем один…

     Он любил слушать рассказы о дальних странах, о животных и птицах, их населяющих. Я рассказывал ему необычные, но правдивые истории; и одна ему очень понравилась, о том, как дикая кобра охраняла вход в палатку больного геолога от нападения голодных шакалов.

     …Осенью ему стало хуже. Он часто бредил. Когда сознание возвращалось к нему, он просил меня: «Не уходи…». Он боялся. Этот маленький человечек уже имел своё личное представление о смерти. Хотя и маленький, но ведь он — человек, а человеку, быть может, одному из всех живых существ на планете, присуще иметь понятие о смерти. Смерть пугала его: он боялся, что когда он в очередной раз проснётся, то рядом уже никого не будет, будто бы все ушли насовсем и всё, что было вокруг, унесли с собой, а его забыли, одного в кромешной темноте…
     Как-то он спросил меня: «Дядя Серёжа, а смерть, она очень страшная?».
     Что я мог ответить ребёнку, что никто из живых никогда не видел её, а те, кто с ней повстречались однажды, уже никогда ничего не расскажут? И тогда мне на память пришли слова одного христианского старца: «Не бойтесь, печи огненной. Это только когда перед нею стоишь — она страшна. А ступи в нее — душа и вылетела, аки голубка».
     Разве мог я сказать ему: «Не бойся, малыш. Смерть страшна только издали. А вблизи-то… и нет её!
     — Ты знаешь, смерть совсем не страшная, — ответил я. — Она прилетает большой белой бабочкой и уносит на крыльях своих малышей в сказочную долину, где много-много цветущих маков.
     Спустя несколько дней я подарил ему фотографию, на которой весенняя крымская степь алела маками.
     — Но здесь нет большой белой бабочки, — с огорчением в голосе  произнёс малыш.
     — Она прилетит, просто ещё не время.
     — Я буду ждать, — сказал он.
     …………………………………………………………………………………
     Его положили в гробик, маленький, красный. Не было плача родственников. Не было и цветов. В маленьких, прозрачно-белых, будто из воска, ручках была та самая фотография. Я невольно подумал: Как много цветов, малыш, целая степь!
     Лицо мирное и спокойное, как у ребёнка спящего, и на высушенных болезнью губах — лёгкая, едва уловимая взором улыбка. И я догадался, отчего застыло в улыбке его лицо: это он в последний свой миг увидел её — большую белую бабочку.
     На дворе стояла весна. Там, вдали за синеющими холмами раскинулась цветущая крымская степь с множеством алых, трепещущих на ветру огоньков. Наступало его, малыша, второе лето.



Новелла опубликована в газете "Слово"
Автор: Сергей Анатольевич НикулинЪ / Дата: 27.11.2014

СОН

…Он был юн и робок. Она – нежная как лилия, прекрасная как роза. Они были вместе, они были счастливы…
Когда он проснулся… она осталась во сне.
Долго он помнил этот сон и всё искал среди дворов своего города тот самый двор, где они расстались. И, вроде бы, отыскал похожий двор и даже скамейку. Но её не было в этом дворе. Он несколько раз ещё приходил в этот «двор из сна», но… тщетно.
Прошли годы. Он уже не был юн. Ему давно уже снились иные сны. И вот как-то, сидя одиноким стариком на лавочке, он наблюдал за игрой детей во дворе. Он задремал и очнулся от того, что из руки выпала трость. Он попытался было поднять её, но подбежавшая девочка подала ему её. На него смотрели до боли знакомые большие голубые глаза… Это была она.
И он понял, что приходил в этот двор все эти годы напрасно, потому что она тогда ещё не родилась.
Девочка подала ему трость, улыбнулась и убежала во двор. Она его не узнала.


1994 г.


Новелла опубликована в газете "Слово"
Автор: Сергей Анатольевич НикулинЪ / Дата: 27.11.2014

А музыка всё звучит

Полдень. В комнате звучит музыка — «Времена года» Чайковского. На дворе солнечный день. Сквозь растворённое окно с улицы доносится женский плач — кого-то хоронят. Музыка и рыдания по покойнику рождают странные ощущения в глубине души. Я закрываю окно и остаюсь наедине с музыкой.
     Кто-то умер, а кто-то родился, — думаю я, — и тому и другому безразличны все проблемы этого мира; первому — потому, что уже мёртв, второму — потому, что ещё не знает мира, в который пришёл. И только пожившие, познавшие «да» и «нет» этой жизни, нарочито бурно реагируют: то радостью на рождение нового и ещё совсем неизвестного им человека, то безутешным горем на смерть близкого и такого родного.
     Не так давно был траур и в моей квартире, а из окон других квартир неслись на волю знаки цветущей жизни: смех, перебранка и… музыка. Всё меняется с быстротою летящего времени; и в ныне скорбящих душах время посеет семена светлой жизни, опадут жухлые листья печали, зацветёт радость и смех.
     Полдень. Я пью чай. Со двора увезли покойника. А музыка всё звучит.


Керчь. 28 августа 1998 г.


Рассказ опубликован в газете «Слово»
Автор: Сергей Анатольевич НикулинЪ / Дата: 27.11.2014

Неискуплённая вина

В вагоне метро стоял спёртый воздух; на одном из сидений сидела старушка со всем своим скарбом: множеством старых полиэтиленовых пакетов и грязных узлов с привязанной к ним старой побитой кастрюлей и прочей посудой. Голова старухи была укутана старым платком, из-под которого на лбу белела повязка — голова, по-видимому, была перебинтована. Левая рука то же была перебинтована.
     Рядом с ней никто из пассажиров не осмелился сесть, а те, что сидели напротив, прикрывали свои носы, кто платком, кто варежкой.
     Старушка то поправляла сползающую с колен полиэтиленовую клеёнку, едва ли греющую её, то крестилась, что-то шепча себе под нос, наверно, читая молитву, то крестила забинтованную руку — видимо, та болела — и всё шамкала беззубым ртом.
     Складки у рта, сжимающиеся до исчезновения губ, боль её страданий напомнили мне мою родную бабушку — добрую, заботливую…. И щемящая сердце боль вдруг отозвалась в мозгу чувством неискуплённой вины.
     — Милая, родная моя бабушка, прости меня, — повторял я мысленно. — Прости меня.
     Я достал оставшиеся две монетки, по пять рублей, кажется, и, готовясь к выходу из вагона, подал их старухе.
     — Возьми, моя хорошая, — не то вслух, не то про себя говорил я.
     Старуха подняла лицо, и я встретился взглядом с её большими и воспалёнными тёмно-карими глазами.
     О, этот полный мольбы и скорби благодарный взгляд! Он проник в самую душу. И казалось, будто она хотела узнать во мне кого-то близкого ей, родного.
     Моя станция. Дверь открылась и, выходя, я видел, как, крестясь, благодарила старушка Бога и своего тайного благодетеля.

Москва, 29 ноября 1999 г.


Рассказ опубликован в газете «Слово»
Автор: Сергей Анатольевич НикулинЪ / Дата: 27.11.2014

Старый Новый год

…В комнате полумрак. Томно звучат струны гитары, перебираемые женской рукой… За окном печально светят уличные фонари. Безжизненный и холодный их свет ложится на стены домов, на каменные заборы, на истоптанный пешеходами снег… Малый Гнездниковский ночью.
     Днём этот переулок живой — сосудик Москвы, по которому течёт разный, в основном театральный, люд. Спешит ли артист на репетицию в театр, пронесётся ли редкая автомашина, толи медленно осторожно ступают по обледенелому снегу старик или старуха, или с шумом пробегут вдруг дети… Но сейчас, в глубокой ночи, он пуст и холоден, и лишь многочисленные на синем снегу следы — немые свидетели шумного, суетливого дня. В окнах его домов давно уж погашен свет, и десятками чёрных глазниц пристально всматриваются они друг в друга.
     В маленьком, двухэтажном доме на краю переулка не спят. В уютной и тёплой комнате тихо звучат струны гитары, перебираемые нежной рукой. Звуки волнуют и странно колеблют тусклые огоньки новогодней ёлки, взывая к мечте и грусти…
     Посередине комнаты старый стол, и на нём, в ромбе света от уличного фонаря, блестят пустые стаканы. В комнате полумрак. Трое внемлют гитаре. Их недвижные силуэты черны.
     Хочется светлого, нежного, яркого и могучего!
     Тихо… Струны звучат гитары…


Москва, 13 января 1982 г.
Автор: Сергей Анатольевич НикулинЪ / Дата: 27.11.2014

Незнакомка

Я увидел её в метро. Я смотрел и не мог оторвать взгляда от прекрасного женского профиля. И хотя она находилась почти в другом конце вагона, я отчётливо различал каждую линию её лица и малейшее движение на нём.
     Большая пушистая серая шапка своим мехом касалась её ресниц, скрывая от меня цвет волос незнакомки.
     В вагоне было немного людей; одни читали, другие — сидели, закрыв глаза, создавая вид спящих, — все были погружены в своё. А я любовался ею, задерживая взгляд то на длинных ресницах, то на алых, резко очерченных и, в то же время нежных губах… Большая шапка делала её аккуратное лицо ещё меньше и нежнее, а отсутствие на губах помады, придавало ему оттенок невинности.
     Почувствовав на себе мой взгляд, она повернула голову в мою сторону. На меня смотрели большие красивые чёрные глаза. И я никак не мог понять, что выражает этот строгий и, в то же время, нежный взгляд, длившийся целую минуту. За всё это время и после я не заметил ни малейшего движения её лица. И лишь только тогда, когда она отвела свой взгляд, быть может, мне показалось, края губ её едва дрогнули и, подобно лёгкому дуновению ветерка, с губ слетела невидимая, но ощутимая мной улыбка.
     Вагон бежал от станции к станции. На одной из них вошла группа молодых девчат и парней. Они громко разговаривали, смеялись. На сидениях по-прежнему сидели погружённые в чтение и дремоту. И никто из всей этой многоликой толпы пассажиров не мог быть свидетелем нашего молчаливого диалога.
     Ещё несколько раз она глядела в мою сторону всё тем же спокойным и удивительным взглядом.
Она вышла на две станции раньше моей. Поезд уже набирал скорость, когда наши глаза встретились в последний раз. Тоннель поглотил перрон, и за окном стало черно. Поезд, громыхая колёсами, уносил меня всё дальше и дальше, а я мысленно всё ещё видел её на перроне и потом долго не мог забыть тот чудный профиль, губы, глаза.

Москва. 14 ноября 1981 г.
Автор: Сергей Анатольевич НикулинЪ / Дата: 27.11.2014

Об авторе

Сергей Анатольевич НикулинЪ писатель, публицист, дипломированный фотограф, актёр. С 1980 по 1983 год работал в Московском художественном академическом театре им. М. Горького. В 1984 г. играл в составе труппы театра им. М. Н. Ермоловой (Москва); снимался в кино на киностудиях «Мосфильм», «Им. Горького». В 1994 г. окончил телевизионное отделение факультета журналистики МГУ им М. В. Ломоносова. Служил в армии. С 1993 года по 2005 год учредитель, издатель и главный редактор Международной независимой православной газеты «Слово» (International Independent Orthodox newspaper «Slovo»). С 2012 года – учредитель, издатель и главный редактор научно-политического журнала «Арийская Раса». Родился в семье донских казаков: мать, Никулина Людмила Анатольевна — учитель, директор школы; бабушка — медсестра военного времени; дед по материнской лини, Никулин Михаил Андреевич — офицер Белой армии, русский писатель; дядя, Никулин Станислав Анатольевич — поэт. Сергей НикулинЪ продолжает славную династию донских писателей.

Произведений: 20
Получено рецензий: 1
Написано рецензий: 0
Читателей: 14